Мистика чисел

Ключевые идеи ионийской философской традиции вдохновили экономическую науку на поиск первоосновы всех вещей. Одним из самых вдохновляющих нас ученых является Пифагор, полагавший, что сущность мира заключена в «численных пропорциях его форм».

Аристоксен, ученик Пифагора, отмечает, что «прежде всего Пифагор ценил науку о числах… [Он] увел науку о числах в сторону от торговли и приравнивал все вещи к числам»^[319]. Для нас, экономистов, удивительно, что «Аристоксен намекает именно на коммерческую наблюдательность, ставшую причиной стремления найти истинную “меру” всего… Он утверждает, что сравнение всего с числами началось с экономических и торговых наблюдений»^[320]. Если данное утверждение верно, то не математика вдохновила экономику, а все было с точностью до наоборот.

Интересным представляется тот факт, что пифагорейцы, так же как евреи или представители иных культур, вавилоняне или египтяне к примеру, придавали числам еще и мистическое значение^[321]. Между прочим, выдающийся логик и математик прошлого столетия Бертран Рассел видел ключ к достижению философского совершенства именно в комбинировании мистики и науки (в чем пифагорейцы и преуспели^[322]). Ведь у Пифагора число – это не просто количество, сумма, а некое качество , которое должно стать средством для описания принципов приведенного в гармонию мира, космоса ^[323].

Пифагорейцы были первыми, кто пытался свести весь мир к числам. Позже мы покажем, каким образом этот подход мог бы вдохновить экономистов XX века. Гераклит Эфесский же, в отличие от своих современников, трактовал реальность как нечто непостоянное. Твердость, невозмутимость и мужественность были в его время синонимами совершенства и божественности. Вот из какой глубины, очевидно, простирается стремление экономистов постигнуть постоянно меняющуюся реальность с помощью неизменных принципов. С другой стороны, мир Гераклита парадоксальным образом не разваливается на части благодаря действующим в нем таким же, как в луке и лире ^[326], противоборствующим силам. Гармония возникает из контрастного, антагонистического и проявляется как движение.

Настоящим антагонистом Гераклиту мог бы стать философ элейской школы Парменид. Этот жрец Аполлона хотя и считал мир, воспринимаемый чувствами, постоянно меняющимся и преходящим, но представлял его нереальным. По его словам, реальны лишь процессы умственные, мысли абстрактные, стабильные и неизменные. С этой точки зрения истина лежит в области идей, то есть теорий. Подверженный постоянным изменениям и несовершенный эмпирический мир (мир явлений) не истинен, не реален – правда заключена в его абстрактном представлении. Чтобы таковое выработать, необходимо в первую очередь воображаемую модель подделать, а для придания ей устойчивости меняющийся мир надо «умертвить».

Парменида, таким образом, можно считать предшественником сократовской и платоновской философии идеальных форм, явно оказавшей большое влияние на экономику (а также на физику и другие научные дисциплины) и давшей основу для создания моделей – стабильных абстрактных конструкций, которые многие считают более объективными, чем сама реальность. Современная наука на самом деле постоянно колеблется между парменидовским и гераклитовским пониманиями мира. С одной стороны, исходя из предположения, что действительность можно реконструировать, наука создает ее модели, чем, в определенном смысле, намекает на ее стабильность. С другой стороны, многие ученые считают рациональные модели «неистинной, нереальной» подпоркой, которая может лишь помочь прогнозам на будущее в постоянно меняющемся динамическом мире.