Божественное происхождение (Древность)

Межкультурный дискурс справедливости не удо­влетворяется общим наследием. Он бросает взгляд и на другие культуры, особенно на ранние эпохи, для чьих представлений о справедливости характерны гораздо более расширительное понимание справед­ливости и идея ее божественного происхождения.

Египет и Месопотамия. Египетское общество — это иерархия в первоначальном смысле: священное господство. Ведь на вершине находится «фараон» (Большой дом) как воплощение бога-сокола Гора («Великий бог»); и в рамках религии солнца имеют­ся основания для монотеизма.

Основное понятие социальной морали, ма’ат, от­вечает не только за три измерения человеческого ми­ра: индивид, общество и государство, но также и за четвертое измерение, мир богов. Понятие невозмож­но выразить одним-единственным словом, скорее его можно передать такими словами, как «истина, спра­ведливость, право, порядок, мудрость, подлинность, откровенность». Ма’аг относится к морали и манерам в человеческом общежитии, к божественной справед­ливости суда мертвых, к ежедневному преодолению хаоса посредством созидающего космос бога солнца и созидающего космос законодательства его земного отражения — царя» (Assmann, Ma’at, 2 1995, S.

Египетская «справедливость» объединяет спра­ведливость в строгом смысле: обязательства людей друг перед другом с их обязательствами перед боже­ственным порядком и с их взаимной ответственно­стью друг за друга, с солидарностью. Дополнительно учитывается успех собственной жизни. Тот, кто жи­вет в соответствии с ма’ат, является не только поря­дочным и справедливым в широком смысле. По арха­ическому пониманию возмездия, согласно которому добрые дела окупаются, а за худые или злые прихо­дится платить, добропорядочный человек имеет ус­пех в трех измерениях: в настоящем по эту сторону, видимый по карьере чиновника или уважению окру­жающих, в памяти потомков, видимый по монумен­тальной гробнице, и, наконец, по ту сторону, куда по­падают через суд мертвых, через трибунал богов.

Не в последнюю очередь к ма’ат относится момент милосердия, якобы первоначально иудео-христиан­ского: возможность отказаться от возмездия и возмож­ность всеобъемлющего освобождения от нужды и бед­ствий: ма’ат соединяет порядок, господство и добропо­рядочность с предельным блаженством, со спасением.

Из этого столь обширного и слабо дифференциро­ванного значения ма’ат не следует делать вывод о столь же недифференцированном мире представле­ний и жизненном мире. Налицо как минимум две раз­личные судебные инстанции. Традиционный суд от­вечает за отдельные правонарушения в течение жиз­ни, и «министр юстиции» носит титул жреца ма’ат (ма’ат также является богиней судопроизводства), а суд мертвых, напротив, — за всю прошедшую жизнь. При этом именно в суде мертвых, но вряд ли в обыч­ном суде, присуждается наказание за все нарушения ма’ат. Ибо в двух длинных списках заверений в неви­новности, которые согласно египетской «Книге мерт­вых» (глава 125) клались мертвым в могилу, встреча­ются не только такие, безусловно, подсудные престу­пления, как убийство, воровство и мошенничество, но и такие, едва ли подлежащие юстиции проступки, как излишнее слово в споре с кем-то или же слежка за кем-либо и раздувание щек.

«Правовые книги», возникшие в Месопотамии ча­стично уже задолго до Законов Хаммурапи, охватыва­ют жизнь по эту сторону вне связи с судом мертвых. Поэтому из перспективы Нового времени они вос­принимаются как в значительной степени секуляри­зованные. Однако порядок права и справедливость сохраняют божественное происхождение, а царь несет ответственность перед богами. При этом всплывает право, которое предвосхищает такое классическое для справедливости средство исправления, как правед­ность (Billigkeit): цари имеют право не просто устана­вливать действующее право, но и частично отменять его там, где его применение угрожает погибелью бед­ным и беззащитным, особенно традиционным «вдо­вам и сиротам».

Древний Израиль. В древнеизраильском понима­нии «справедливость» также имеет два основных зна­чения, нуждающихся в еще более точном определе­нии. В объективном или политическом смысле она обозначает нормативные представления о поведении и порядке в приличном обществе, а в субъективном — действие или лицо, которое следует этим базовым представлениям и множеству конкретных обяза­тельств, дополнительно действующих в Израиле.

Подобно египетскому учению о ма’ат и, вероятно, под его влиянием, еврейские выражения, переводи­мые как «справедливость» (dikaiosyne, iustitia): Р1? и ирт? зэдэк или зэдака (SDQH) также означают всеох- ватьіваюіций и неизменный порядок жизни.

Основанный на завете, данном богом, JHWE, зэ­дэк состоит как в правовом, так и нравственном и, прежде всего, религиозном отношении между богом и его избранным народом. Воплощением заветов, со­держащихся в Торе, Пятикнижии Моисея, считается объективная «справедливость» как поведанная воля бога. И кто добровольно принимает этот порядок, своими действиями соблюдает его требования и тем самым способствует сохранению религиозно-нравст­венно-правового сообщества, гот является справед­ливым в личном смысле.

Зэдэк означает скорее «верность сообществу» и ближе к понятию солидарности в смысле лояльности к собственному сообществу, чем к долгу людей друг перед другом.

В библейском мышлении к политической и лич­ной «справедливости» добавляется третье понятие: справедливость бога. Под этим понимается не долг бога перед людьми, но верность бога завету: его на­дежность в частично карающем, частично спасающем внимании к народу Израиля, т. е. Ветхий Завет, или ко всем людям доброй воли, т. е. Новый Завет.

Так как библейские выражения, переводимые как «справедливость», охватывают все то, что составляет целостное бытие верующего: мир, освобождение, из­бавление, милосердие и спасение, то они выходят да­леко за пределы узкого и строгого понятия справед­ливости. Включенные элементы хорошо знакомы со времен греков: мир (eirene, pax), счастье в смысле удачной во всех отношениях жизни (eudaimonia, felicitas или beatitudo), а также ее восхождение до блаженства ([makariotes). Поэтому, как и египетское, еврейское понятие не выражает в корне отличного представления. Более того, с точки зрения секуляр- ности оно должно рассматриваться как довольно ар­хаичное, так как еще относительно не дифференци­рованно связывает справедливость в строгом смысле с другими понятиями. При этом имеется интенция, чуждая строгому понятию «справедливость»: сами люди не в состоянии установить состояние «справед­ливости», но получают его в виде подарка от бога, в виде его милости.

Подобно египетскому богу солнца Ра, дарящему право и справедливость, библейский бог также явля­ется источником права и справедливости, за которые он, в отличие от древневосточных представлений, от­вечает непосредственно. Тот, кто страдает от пресле­дований и враждебности, напрямую обращается к бо­гу без посредничества царя (Псалом 7).

В отличие от египетского суда мертвых JHWH может пощадить человека, несмотря на чрезмерную вину (например, Hosea, 11, 8 и далее); однако здесь отказ от наказания идет на благо не отдельному чело­веку, но коллективу, избранному народу Израиля. Вообще бог является не просто судящим, наказываю- тим. но и спасающим, дарящим добро и милосердие. Подобно царю в Месопотамии он встает на сторону Годных и беззащитных, помогая им восстановить драво и справедливость и избавляя от власти бого­хульников. т. е. нарушающих право (Псалом 82,3-4). Под этим нужно понимать не социальную справедли­вость или социальное государство, а скорее правовую помощь в смысле оказания содействия в восстанов­лении законности.

Греция. В древнейших дофилософских свидетель­ствах, в обоих эпосах Гомера, «Илиаде» и «Одиссее», и «Теогонии» («Происхождении богов») Гесиода справедливость еще обладает божественным проис­хождением. Точно так же право и справедливость со­ставляют нераздельное единство, ибо за них отвечает одна и та же богиня Фемида. В качестве дочери пра- матери-Земли, Геи, и бога неба, Урана, она старше позднего царя богов Зевса. В этом проявляется то, что над людьми и богами царит общий, более того, вечный и неизменный порядок. Впрочем, Фемида привносит порядок в мир не сама, а при помощи трех дочерей, которых она зачала от Зевса. Тем самым по­рядок получает подтверждение от нового царя богов и обеспечивается его собственной властью. Одновре­менно в числе дочерей проявляется первая диффе­ренциация, благодаря чему греческое мышление ка­жется более «современным», т.е. менее архаичным: Дике отвечает за нравы, право и судопроизводство,

Эйрена — за мир, включая хозяйственное и культур­ное процветание, Эвномия — за правильный право­вой порядок. В качестве «современного» может рас­сматриваться еще одно отличие: возмездие, осущест вляемое Дике, ясно соотносится с деятельностью судопроизводства, которое в свою очередь имеет лишь негативную природу. Правонарушения карают­ся, но законопослушание не вознаграждается.

С другой стороны, греческая аристократическая культура более архаична в том смысле, что [в ней] в отличие от Египта и Израиля царит не только спра­ведливость, но и подчиненные ей агональные ценно­сти. Ключевые тексты Гомера, Гесиода и Эсхила по­казывают, что справедливость лишь постепенно утверждается в качестве центральной ценности соци­альной морали: когда в последней песне «Одиссеи» возвратившийся герой убивает 108 женихов, которые годами проедали его состояние, то он нарушает спра­ведливость в грех отношениях. Одиссей осуществля­ет самосуд вместо того, чтобы передать дело в суд. Самосуд производится крайне несоразмерно: в ответ на преступление против собственности следует убий­ство, даже массовое убийство. Наконец на устранив­шемся народном собрании речь не ведется ни об апелляции к богам как хранителям справедливости, ни о сопоставлении ценностей (собственность про­тив жизни), ни о некоем оправдывающем аффекте или чрезвычайном праве. Вместо этого Зевс требует от жителей Итаки «забыть» о массовом убийстве и вновь признать Одиссея в качестве царя, не налагая на него какого-либо наказания или искупления.

Против гомеровского аристократического этоса восстает поэт Гесиод. Вероятно, под влиянием уче­ний восточной мудрости он возводит справедливость до центральной ценности социальной морали, заста­вляет богов заботиться о том, чтобы несправедливым жилось худо («Труды и дни», стих 214-218) и возла­гает на аристократию задачу відступать за справедли­вость в качестве судей (стих 220 и далее).

Более чем через два века трагедийный поэт Эсхил представил возникновение первичного института справедливости, уголовного суда. В «Орестее» он вна­чале изображает массовое применение насилия, рас­ширяющееся согласно архаическому принципу кров­ной мести: вместо того чтобы подобно исландской саге о Вёльзунгах или «Песне о Нибелунгах» дать кровной мести завершиться лишь в финальной ката­строфе, он заканчивает конструктивно, учреждением уголовного суда. Последний же не просто заботится о внутреннем согласии. Он приводит сообщество к хо­зяйственному и культурному расцвету. Более того, он следует важнейшему принципу уголовно-процессу­альной справедливости, который сохраняет свое зна­чение до сих пор: презумпции невиновности или соот­ветствующему ей правилу использования доказа­тельств «в случае сомнения — в пользу обвиняемого». Если речь обычно идет о конкретном деле, о справед­ливости в [конкретном] деле, то у Эсхила говорится уже о невиновности в случае [определенного] вида преступлений, о справедливости [в случае определен­ных] преступлений. Ибо нельзя однозначно решить, виновен ли Орест, отомстивший за убийство отца убийством матери. Согласно более древнему, матри­архальному закону убийство матери не может про­изойти [безнаказанно], по более позднему закону ра­венства за подстрекательство к убийству супруга мать также заслуживает сурового наказания, которое был вынужден осуществить Орест за недостатком публич­ной юстиции. В этой ситуации соответствующей пре­ступлению неоднозначности за и против Ореста вы­сказалось равное количество судей, поэтому вмеши­вается богиня Афина и в соответствии с принципом «в случае сомнения — в пользу обвиняемого» высту­пает в пользу Ореста.

2.