Золотой век

Вера в возможность исполнения желаний в своем развитии должна прийти к предположению существования некоего мира, некоего региона реальности, в котором исполнимость желаний представляется нормальным явлением.

Об утопии, и в частности об утопической литературной фантастики, написано чрезвычайно много, и нам хотелось бы кратко рассмотреть только один аспект этой проблемы: соотношение идеи золотого века с человеческими желаниями.

Особое внимание следует обратить на случаи, когда золотой век предстает в форме "светлого будущего". В философской и культурологической литературе часто высказывается мнение, что не имеет принципиального значения, куда именно помещается вожделенный рай - в прошлое, в будущее или на небеса. Есть архетип рая, а его локализация зависит от традиций культурной эпохи, и в частности, от того, какому времени - прошлому или будущему - в данную эпоху принято отдавать предпочтение перед настоящим. Конечно, всякая локализация не случайна, и в частности, отнесение золотого века в будущее базируется на идее прогресса. Связь материального прогресса с золотым веком является свидетельством о самом характере развития человеческой цивилизации. Дело, собственно говоря, заключается в том, что и возникновение, и развитие техники (равно как и других атрибутов цивилизации) связано с попытками удовлетворить человеческие желания. Желания, безусловно, являются двигателями прогресса, который имеет место потому, что техника, с одной стороны, удовлетворяет их, - но, с другой стороны, всегда оставляет неудовлетворенными. Фантазия и материальный прогресс работают на решение одной и той же задачи - исполнения желаний, и эта общность естественно приводит к появлению их гибрида - фантазии о том, как прогресс смог удовлетворить человеческие стремления. Впрочем, такого рода фантазия далеко не всегда может быть связана с техникой: в романе Новалиса "Ученики в Саисе" говорится, что со временем "природа узнала более мягкие нравы" и "согласилась по доброй воле исполнять желания человека".

С другой стороны, локализация золотого века в прошлом, т. е. превращение этой темы в мотив утраченного рая более адекватно развитию самой фантастики как литературного феномена. Станислав Лем весьма точно отмечал, что в фольклорной сказке все желания героев в конечном итоге исполняются, для сказок, кроме мелких локальных чудес -вроде ковров-самолетов и драконов - характерно одно общее, нелокальное чудо - "надприродная гармония исполнения любых желаний"123). В сказках не бывает так, чтобы принц не убил змея, поскользнувшись на арбузной корке. Если же такое все-таки случается, если сила зла или сила случая оказываются все-таки не преодоленными, то это значит, что сказка перерождается в иной жанр, более современный - фэнтези. Таким образом, уход от сказки в рамках истории литературной фантастики порождает ту же саму проблематику утраченного рая - рая, в котором исполнялись желания.

Одним из самых последних примеров использования данной проблематики современным фантастом является роман Дмитрия Янковского "Флейта и ветер". Для фантастической литературы вообще нормально затрагивать самые сложные философские, мировоззренческие и научные вопросы. Но в данном романе затрагивается проблема, которая не просто сложна и важна для человеческого мировоззрения, но к тому же еще имеет отношение к основаниям самой фантастической литературы. Дмитрий Янковский рассказывает о том, что человечество изначально жило в ином пространстве, там, где все желания исполнялись сами. Но коренные, медузообразные обитатели этого пространства, в конце концов, выселили людей в наш мир, где они обитают и ныне. Здесь желания не исполняются, а люди подчинены судьбе, случайностям и законам вероятности. Иными словами, человечество есть изгнанник из царства исполненных желаний, т. е. из царства мечты. В нашей реальности человек может прикоснуться к той легкости в исполнении желаний только при условии, что он глубоко верит: достаточно пожелать - и мечта исполнится. Просто, как в Евангелиях, где вера позволяет ходить по воде и исцеляться, а по свидетельству апостола Павла - даже двигать горы.

Покрывало "майя", которое заставляет людей верить в реальность порабощающей нас реальности, - тема всех мировых религий и мистических традиций. Но в "индийском" варианте за покрывалом иллюзий скрывается скорее отсутствие всяких желаний, абсолют, истинное Я. Между тем, в романе Янковского представлена альтернатива традициям мистицизма: фантастика постоянно работает над выдумыванием средств, облегчающих исполнение человеческих желаний, и за покровом "вредоносной майи" она видит царство исполнившихся грез.

О том, сколь большое значение для человеческой культуры имеет этот сюжет, можно судить хотя бы по тому факту, что в значительной степени мироощущение, пропагандируемое Янковским, можно реконструировать в произведениях русских символистов. Например, вспоминаются строки из стихотворения Брюсова "Я знаю":

Я власть над миром в людях прозреваю.

Рассеется при свете сон тюрьмы.

И мир дойдет к предсказанному раю.

Идеология, близкая к идеологии романа Янковского, также может быть обнаружена в статьях Андрея Белого. Белый считает, что для преодоления тяготеющей над человеком власти судьбы ему нужно только "проснуться и прозреть": "И смутное закрадывается в душу предчувствие, что жизнь - не жизнь, и что мы, как драматурги, ее творим.

Золотой век избавляет человека от власти судьбы; но выше мы говорили, что материальный прогресс существует во имя решения той же задачи, над которой бьется человеческое воображение, моделируя утопический Эдем. И это значит, что прогресс тоже можно представить как выражаясь словами Андрея Белого, борьбу с роком. Именно эту мысль можно обнаружить в известной книге Адорно и Хоркхаймера "Диалектика просвещения". В ней лидеры франкфуртской школы пишут о том что человечество пыталось избавиться от власти "античного фатума" и в результате этих усилий фатум превратился в порабощающее человека индустриальное общество. Здесь мы видим, как тема прогресса и золотого века оказывается связана с социальной проблематикой, и в этой связи большой интерес представляет мнение Андрея Белого, что имеющиеся в человеческом обществе социальные конфликты загораживают главный конфликт человеческого существования: "Истинный лик рока явится в тот момент, когда человек преодолеет классовую борьбу, этот тормоз всякого истинного утверждения или отрицания жизни. Фетишизм товарного производства еще, конечно, не рок, а личина рока. И не в отрицании или в принятии форм экономического равенства борьба за освобождение. Она начинается в новых формах социального равенства. Когда спадут маски с рока, все человечество пойдет бороться за жизнь и счастье свое" 126). В данном пункте Андрей Белый предугадывает учение Герберта Маркузе, который в книге "Эрос и цивилизация" утверждает, что истинное противостояние смерти начнется тогда, когда будет устранена репрессивность капиталистического общества, которая использует самоубийственные импульсы человеческой природы и не позволяет человеку осознать до конца свое нежелание умереть.

Всякая литературная разработка темы утерянного рая уже не может представлять большого интереса, поскольку является стереотипической. Интерпретировать появление очередного романа или фильма на эту тему можно множеством разных способов: и как проявление коллективного подсознательного, и как подражание предшествовавшим литературным образцам. По мнению Сергея Переслегина, жанр литературной утопии уже исчерпал себя, поскольку ограниченным оказался набор потребностей, которые фантастика пыталась удовлетворить в воображаемом мире127). Куда интереснее, что тема золотого века не дает покоя не только писателям и деятелям искусства, но и мыслителям: периодически появляются попытки теоретически обосновать основательность тоски по утраченному раю. Александр Дугин и другие "традиционалисты" ставят вопрос об утерянном рае чуть ли не с политической остротой. Примером попытки придать теме золотого века квазинаучную обоснованность является книга философа Ирины Бесковой "Эволюция и сознание: новый взгляд". В ней Бескова утверждает, что в глубокой древности люди обладали экстрасенсорными способностями и расширенным сознанием и поэтому они воспринимали реальность иначе, чем сейчас - соответственно, та реальность была благосклоннее к человеку. Бескова пишет: "Внутренняя природа человека (гармония, целостность или расщепленность, диссонанс) обуславливает соответствующие ей параметры сознания (фактически это излучение или вибрация - в зависимости от избираемой физической модели). В ответ на направление излучения с такими параметрами в мир отзовется мир тех размерностей, которые резонансны по отношению к такому излучению. Это определит характер взаимодействия с таким миром и определит и обусловит параметры внутреннего состояния субъекта: гармония, эмпатия или вражда, борьба, диссонанс. В момент эволюционной истории человека, который представлен в Библии как грехопадение, происходит мгновенное постижение добра и зла. Коренное изменение внутренней природы человека обусловит трансформацию параметров его излучения. Это, в свою очередь, приведет к тому, что резонансными по отношению к излучению с такими параметрами окажутся новые объекты. А это, по существу, будет равносильно тому, что человек обнаружит себя в другом мире, потому что вместо одних объектов, раннее резонансных по отношению к его излучению-вниманию, окажутся совсем другие объекты. Те же, которые воспринимались спонтанно и без усилий раньше, окажутся вообще как бы невидимыми, неощущаемыми, невоспринимаемыми" 128). Таким образом у Бесковой, как и в романе Янковского, человечество оказывается "выселенным" из первоначального рая в более недружелюбный мир.

Интересно было бы сопоставить книги Бесковой "Эволюция и сознание" и Маркузе "Эрос и цивилизация". Обе книги выбирают в качестве своей исходной точки теорию Фрейда о соотношении принципов удовольствия и реальности. Согласно этой теории, в основе человеческой природы лежит принцип удовольствия, т. е. стремление к безотлагательному удовлетворению всех желаний и потребностей. Однако данное стремление подавляется жесткой необходимостью жизни. Ради выживания человек вынужден постоянно откладывать немедленное исполнение желаний. Однако Маркузе был уверен, что значительная доля вины за подавление "принципа удовольствия" лежит на институциональной структуре общества. Радикальная социальная реформа могла бы ослабить репрессию в отношении человеческих желаний. Между периодами создания книг Маркузе и Бесковой прошло около 40 лет, которые принесли серьезные разочарования в эффективности социальных реформ, но зато вернули нам веру в могущество медицины и парамедицинских практик. Бескова полагает, что неудовлетворенность человеческих желаний является следствием антропологической катастрофы ("грехопадения"), однако социальное устройство не было причиной этого бедствия и тем более не может быть рычагом для преодоления его последствий. Корни неудовлетворенности желаний, по Бесковой, надо искать в самой биологической природе человека, а вернее - в невидимой, биоэнергетической стороне этой природы. Уровень научности, продемонстрированной в данном случае Бесковой приличествует скорее научной фантастике, чем научным исследованиям - и, тем не менее, перед нами книга, претендующая на звание исследовательской монографии. И это доказывает, что сегодня не существует четких границ между фантастикой и гуманитарной мыслью.