1.1.3. XX век: «онаучивание» практики и прагматизация науки

На рубеже XIX-XX вв. в науке утвердился новый тип научной рациональности - неклассический. Наука обратилась к более сложным предметам, включив в сферу своего внимания не только неизменные свойства и устойчивые характеристики яв­лений, но и стохастические процессы и факторы неопределенно­сти.

После Н. Кейнса в экономическом сообществе сформирова­лось двойственное отношение к разделению экономической нау­ки на позитивную, или «чистую», с одной стороны, и приклад­ную, или искусство, - с другой. В прагматичном английском Кем­бридже такое положение было воспринято как естественное и неизбежное, более того, под влиянием сначала А. Маршалла, а позже Кейнса-младшего получило дальнейшее распростране­ние и развитие. Напротив, в рационалистичной континентальной Европе такое деление науки выглядело скорее слабостью, сим­птомом недостаточной зрелости науки и требовало подведения под прикладное знание дополнительной научной базы, т.е. его «онаучивания». Обе эти тенденции получили развитие в рамках неоклассического мейнстрима экономической науки XX в. в виде двух его соперничающих линий - маршаллианской и вальра­сианской.

Задача науки, по Маршаллу, - «проливать свет на практиче­ские вопросы»^[41]. Роль же теории инструментальна: она полезна в

той мере, в какой может «механизировать» рутинную научную работу. Научные исследования, не связанные с разработкой методов анализа, мыслились скорее как прикладные. Соответст­венно наука в целом занимала у Маршалла подчиненное место: верховную роль он отводил тренированному здравому смыслу^[42] - аналогично искусству экономики в доктрине Д.С. Милля.

Заложенная Маршаллом кембриджская традиция получила развитие в методологических установках Д.М.

Кейнс последовательно отстаивал^ позицию, что знание не может быть более точным, чем позволяет природа его объекта. По его оценке «значительная часть экономического теоретизи­рования наших дней страдает... оттого, что пытается применить высоко точные и математические методы к материалу, который

по своей природе слишком нечеткий, чтобы оправдать такой подход»^[44]. Именно в этом свете следует понимать определение экономической науки, выраженное в известном письме Кейнса к Р. Харроду (1938): «Экономика - это наука мыслить в терминах моделей в сочетании с искусством выбирать модели, релевант­ные в современном мире... Хорошие экономисты редки, посколь­ку дар использовать “бдительное наблюдение” для выбора хоро­ших моделей, хотя и не требует высокоспециализированных интеллектуальных навыков, оказывается весьма редким»^[45].

С ростом математизации экономической науки, и особенно с развитием оптимизационных методов анализа, кембриджская традиция была оттеснена сначала на второй план, а позже и вовсе за пределы мейнстрима, где ее оппонирующая роль по отношению к вальрасианству перешла к «эмпирической науке экономики» в духе чикагской школы^[46].

Ведущей стала тенденция «онаучивания» прикладных эконо­мических исследований. Представления об эффективном состоя­нии экономики и предпочтительной траектории ее роста по­лучили в этих концепциях некое «научно обоснованное» опреде­ление. Иными словами, наука стала претендовать не только на инженерную проработку средств достижения целей, но и на объ­ективизацию процесса целеполагания, включая подчинение эко­номической политики задаче выхода на объективно заданную оптимальную траекторию экономического роста^[47].

Проблема осуществления политики заключается просто в дости­жении оптимального по Парето соглашения»^[48].

Тем самым в новой форме воспроизводился давнишний «рикардианский порок» (Шумпетер) экономической науки - стремление непосредственно замкнуть теорию на политику. На этот раз он строился на неявной убежденности «в том, что вы­бор, который является, наилучшим в рамках модели, является и оптимальной... политикой в реальной ситуации»^[49]. Предельным выражением этой установки стал так называемый парадокс пре­допределенности, согласно которому «правильная» политика полностью предопределена объективными условиями (включая сюда и условия политического рынка), и поэтому «рациональ­ное» правительство - это, по существу, марионеточное прави­тельство, которое реализует заданную траекторию, не нуждаясь ни в каких нормативных советах специалистов^[50].

В XX в. тенденция к «онаучиванию» политики была харак­терна как для плановых, так и для рыночных экономик^[51]. В этих условиях для искусства экономики практически не оставалось места и эта тема стала забываться. Вернуться к ней в конце века заставило растущее осознание роли факторов неопределенности и сложности в функционировании экономических систем^[52], что обозначило новый вектор в развитии экономической науки, начало ее переориентации на стандарты неклассического типа научной рациональности.

Саму проблему неопределенности и сложности раньше дру­гих поставил, вероятно, английский экономист К. Лесли, кото­рый еще в 1879 г. обратил внимание на то, что «мир экономики движется от простоты к сложности, от однородности к разнооб­разию, от незыблемого обычая к изменениям, а потому - от из­вестного к незнаемому»^[53]. И тогда же он сделал вывод, что апри­

оризм и дедуктивизм экономической теории неразрывно связаны с завышенными представлениями о возможностях человеческого предвидения.

В дальнейшем критики конкретизировали свои возражения сциентизму в экономике. Во-первых, была показана уязвимость статического оптимума в качестве критерия эффективности, в частности, вследствие «эффекта тропы» {«path dependence»). Оказалось, что путь, ведущий к оптимальному состоянию, в силу этого эффекта заранее не предсказуем. Во-вторых, были развея­ны иллюзии по поводу возможности «объективного» целепола­гания. Экономика - объект, который формируется самими людь­ми, поэтому даже его описание состоит не только и порой не столько из фактов, сколько из убеждений в наличии соответству­ющих фактов (positive beliefs)^[56],т.е. имеет оценочный характер.

Тем более это касается целей политики - необъективных и изменчивых во времени.

Первоначально оппозиция чрезмерным притязаниям науки в экономической сфере приняла форму радикальной критики вся­кого государственного вмешательства в хозяйственную жизнь (Л. Мизес и Ф. Хайек^[57]). Сциентизму такая критика противо­поставляла спонтанность и веру в превосходство рынка над кол­лективным разумом в способности вести экономику в благопри­ятном направлении^[58].

Современный этап в осознании возможностей и границ рационального познания экономических процессов во многом базируется на эволюционном подходе, на понимании того, что расчет на спонтанность развития чреват попаданием на боко­вые, а то и вовсе тупиковые траектории эволюции. Пагубной самонадеянности разума противостоит пагубная беспечность непредусмотрительности. Трудность оценки будущего, как счи­тает один из пионеров эволюционной экономики П. Дэвид, не снижает, а повышает ее значимость: «прежде чем ринуться в новое дело, стоит тем больше инвестировать в лучшую инфор­мированность, чем более значима историческая обусловлен­ность его результата»^[59].

Эволюционный характер экономических процессов предъяв­ляет к разработчику экономической политики такие требования, которые экономисты прошлого связывали именно с искусством экономики - такой сферой деятельности, которая опирается на широкий спектр накопленных знаний, но не освобождает от бре­мени выбора и ответственности за принимаемые решения. В этих условиях (экономический. - О.А.) анализ следует считать слугой политического процесса и не приписывать ему самостоятельную политическую легитимность^[60].