Индия и Китай

Этот успех нуждается в объяснении. Оно должно быть найдено в политических обычаях разных культур, сформированных не только под влиянием той или иной идеологии, но и под давлением географии той территории, где сформировалась соответствующая культура (Lai 1998а).

Индуистская цивилизация, напротив, развилась на обширной Индо-Гангской равнине, а Гималаи довольно надежно защищали ее от набегов северных варваров. Эта географическая особенность в сочетании с необходимостью прикрепить к земле недостаточные в прошлом трудовые ресурсы объясняет характер традиционной индийской политической системы, известной своей нестабильностью, обусловленной враждой многочисленных монархий, и специфической социальной системой, вопрощенной в институте касты. Кастовая система, сделавшая войну уделом профессионалов, избавила массы населения от участия в смертоносных спорах меняющихся властителей, а сложившаяся традиция выплаты стабильной доли получаемой деревней продукции в качестве дохода тому, кто в данный момент является правителем, имела своим следствием то, что любому победителю стало невыгодно нарушать сложившуюся повседневную жизнь своих новых подданных. Принесенные британцами демократические практики идеально наложились на местные обычаи. Если раньше непрекращающиеся конфликты аристократов разрешались на полях сражений, то теперь их заменила избирательная урна, а население с усталым смирением приняло, что правители и впредь будут изымать в свою пользу определенную долю продукции посредством различных форм рентоориентированного поведения.

Америка

И для Северной, и для Латинской Америки характерные сходные модели первоначального наделения ресурсами: изобилие земли и нехватка рабочих рук[109].

В континентальной части США, за исключением южных штатов, наиболее пригодными для возделывания сельскохозяйственными культурами оказались зерновые. Поскольку при их производстве отсутствует экономия на масштабе, наиболее подходящей формой их возделывания стала небольшая семейная ферма. Постепенное распространение семейных ферм на запад помогло освоить огромные пространства США. Поскольку класс крупных землевладельцев, которых необходимо было содержать, здесь отсутствовал, а стране, находившейся под защитой двух океанов, не нужен был класс воинов, обороняющих ее от набегов хищных кочевников, в Северной Америке возникла уникальная эгалитарная и демократическая политическая система.

В тропических же районах Америки (в том числе в южных штатах США) условия благоприятствовали выращиванию плантационных культур, таких как сахарный тростник и хлопок, дающих заметную экономию на масштабе производства. То же самое, хоть и в меньшей степени, относится к табаку и кофе (см.: Engerman, So- koloff 1994; Solow 1991 )[110]. В тех районах Северной и Южной Америки, где климатические условия были благоприятны для выращивания тропических культур, принудительный труд давал значительную экономию по сравнению со свободным трудом, что стало причиной заметного неравенства в доходах и имуществе.

То, что не культурные различия между протестантским Севером и католическим Югом, а именно обеспеченность факторами производства (в том числе и в виде климатических условий) способствовала становлению столь разных общественных систем в разных частях Америки, доказывается примером пуританской колонии Провиденс, где земельная собственность и расселение развивались по карибскому и латиноамериканскому образцам, а не так, как у североамериканских единоверцев (Kupperman 1993).

Однако культурные различия сыграли ключевую роль в особенностях политических систем, утвердившихся в районах иберийской и англо-саксонской колонизации. Морс считает, что после Реконкисты (изгнания мавров) Испания стала патримониальным государством, в котором феодализм так и не получил полного развития (Morse 1964). Это было централизованное государство, не знавшее манориальной системы с ее децентрализацией прав. Патримониальные, а не феодальные государства, которые достались в наследство Латинской Америке, имели дополнительное существенное отличие в виде католической традиции. В протестантских колониях — в соответствии с лаконичным высказыванием Лютера в его обращении «К христианскому дворянству» — долг христиан, оказавшихся на земле, населенной язычниками, заключался не в обращении этих язычников, а в том, чтобы избрать себе религиозных вождей и укротить или уничтожить американских индейцев. В кальвинистской этике не было идеи спасения ближнего своего, потому что в понимании кальвинистов спасение даровалось только милостью Божией и не могло быть получено в результате человеческих действий. Поэтому они чувствовали себя обязанными исполнять евангелизаторскую миссию (Paz 1988:27). Наоборот, для испанцев и португальцев распространение христианства было официальным оправданием покорения Латинской Америки и господства в ней. Новая Испания даже в большей степени, чем метрополия, приняла неотомизм, развитый Франсиско Суаресом и его учениками в рамках усилий по восстановлению жизнеспособности католической церкви в период Контрреформации[111]. Его экономическим коррелятом был корпоративизм.

Эта латино-иберийская политическая и экономическая система была par excellence ассоциацией-предприятием в смысле Майкла Оукшота. Напротив, протестантские колонии были сравнительно индифферентны к религиозной ортодоксии. В упомянутом выше обращении Лютер требовал, чтобы группа христиан, оказавшаяся в колониях и не имеющая в своем составе ни священника, ни епископа, выбрала в качестве священника одного из своих, и это избрание не только сделает его власть легитимной, но и освятит ее. Как отмечает Октавио Пас, «ничего подобного в католической традиции не было» (Ibid., 27).

Таким образом, в протестантской Северной Америке возникло плюралистическое общество, для которого, как пишет Ричард Морс, «мир состоял не из одного крайне дифференцированного общества, для которого определенные общие формы, действия и церемонии являются необходимыми связующими силами, а из множества несвязанных между собой обществ, каждое из которых объединяло сходных людей, живущих в данное конечное время в данном конкретном месте и подчиняющихся официально провозглашенным условиям договора, а не общим символическим обрядам» (Morse 1964:152). Это позволило развить понятие государства как гражданской ассоциации (в смысле Оукшота), в соответствии с которым государство выступает в качестве арбитра в отношениях между соперничающими интересами. Различие в космологических представлениях объясняет отмеченный политологами факт, состоящий в том, что, как пишет Гэри Уинья, «в политическом отношении раздоры у североамериканцев ограничиваются в основном избранием должностных лиц и обсуждением мер публичной политики, в то время как в Латинской Америке вражда носит более фундаментальный характер... демократы, сторонники авторитаризма и коммунисты... все настаивают на том, что знают, что лучше для них самих и их ближних» (Wynia 1990: 3). Этот «универсализм» неотомистской традиции был дополнительно усилен попыткой иезуитов утвердить в Латинской Америке (да и в других частях света) религиозный синкретизм, который должен был привести к «объединению разных цивилизаций и культур... под сенью Рима» (Paz 1988:39)[112].

На мой взгляд, этот фундаменталистский универсализм позволяет объяснить и двухсотлетнюю историю охватывающих весь континент колебаний политической и экономической МОДЫ[113]. В послевоенное время заявления Экономической комиссии ООН для стран Латинской Америки (ЭКЛА) воспринимались как евангельское откровение. Когда ЭКЛА восхваляла дирижизм, он делался политикой большинства стран Латинской Америки, а когда в начале 1990-х произошел наконец поворот к экономическому либерализму, он, в свою очередь, стал новым откровением. В Латинской Америке универсалистская идеология имеет большее значение, чем в других частях света. Если в других западных обществах политэкономы пытаются анализировать меняющееся равновесие групп интересов, то в Латинской Америке предметом объяснения должны быть колебания интеллектуальной моды, которые здесь подобны обращению в другую религию — достаточно вспомнить яркие примеры Карлоса Менема в Аргентине и Энрике Кардозо в Бразилии.

21. Но у общей для всей Латинской Америки католической культуры был и другой, более позитивный аспект. В сравнении с Северной Америкой, как справедливо указал мне Хью Томас, в социальном плане латиноамериканцы преуспели там, где потерпели неудачу США. Отчасти это объясняется планированием городов, умелым подходом к расовым отношениям, что позволило освободить рабов, и, конечно же, общей католической культурой, благодаря которой нравы латиноамериканцев

в сфере личной и общественной жизни оставались более близкими к коммуналист- ским обычаям других великих древних цивилизаций, чем к новомодному индивидуализму протестантских собратьев (см.: Lai 1998а).

Эта склонность к универсалистским идеологическим представлениям также имеет следствием устойчивый диссонанс между латиноамериканской действительностью с ее крайними проявлениями неравенства, ставшими результатом политической истории и климатических особенностей, и христианской устремленностью к равенству (которая разделяется,естественно,и Севером). На Севере такого диссонанса нет, поскольку под действием климатических и политических факторов здесь возникло уникальное эгалитаристское — в социальном и политическом планах — общество.

По мере возвышения демоса общества, инфицированные эгалитаризмом, проявляют большую, чем иерархические общества, склонность к популизму, наносящему ущерб их экономическому развитию. Если, как в Европе, предоставление демократических прав идет параллельно с ростом экономического и социального равенства, чему способствует современный экономический рост, то можно избежать политических последствий диссонанса между царящим в действительности неравенством и эгалитарными космологическими представлениями. В патримониальных государствах Латинской Америки XIX века и в колониальных странах этого диссонанса не было, поскольку политическая система была, по сути дела, ограничена классом собственников. Но если, как это получилось в XX веке, на самом раннем этапе современного экономического роста политическое сообщество расширяется, так что в него путем предоставления демократических прав всему населению оказываются включены «опасные классы», этот диссонанс может порождать (как это и было в действительности) политический цикл, в рамках которого демократический популизм сменяется авторитарным репрессивным правлением, а последствия популистской фазы в сфере распределения дохода оказываются неприемлемыми для высших классов. Напротив, как показывает выдающийся пример Индии, иерархическим обществам легче поддерживать мажоритарную демократию, пусть даже сколь угодно коррумпированную и экономически неэффективную, несмотря на сохранение социального и экономического неравенства. Как отмечают многие латиноамериканские комментаторы (см., например: Castaneda 1995), исторически сложившееся и устойчивое неравенство делает демократию в Латинской Америке уязвимой — я бы добавил, что главным образом по причине отмеченного выше диссонанса между общественной реальностью и космологическими представлениями.