ИДЕИ Т. ВЕБЛЕНА: ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ АБСОЛЮТНОГО РАЦИОНАЛИЗМА

В плане сопоставления неоклассической и институциональной экономики, а именно такую цель я преследую в этой главе, в аспекте модели абсолютно рационального или ограниченно рационального индивида как базисного объекта всего экономического анализа остановимся на староинституциональной доктрине Т.

лютной рациональности при принятии хозяйственных решений, описании функционирования рынков.

Если в книге “Институциональная теория. Методологический эскиз” меня интересовали методологические дискуссии и позиции, интеллектуальная борьба неоклассики и институционализма, внутренняя неоднородность институционального течения, соперничество нового и старого институционализма, то здесь, в зависимости от общих целей моей исследовательской программы, важно придать рассуждениям экономико-политическую направленность. Хотелось бы выяснить возможности использования предложений и выводов старых институционалистов и, в частности, отца-основателя Т. Веблена, в области подготовки мероприятий экономической политики. Не будет безынтересным отметить, что труды Т. Веблена в своей основе были посвящены сугубо практическим проблемам экономического развития и развития самой экономической науки как элемента общественной системы. Поэтому его идеи диктовались практикой и умением ее обобщать на основе индуктивного метода познания реальности.

Т. Веблен (1857-1929) поставил в центр своих исследований не “рационального”, а “живого” человека и попытался определить, чем диктуется его поведение на рынке. К основным его работам, заложившим основы институциональной теории, относят следующие: “Теория праздного класса” (1899), “Теория делового предприятия” (1904), “Инстинкт мастерства и уровень развития технологического производства” (1914), “Меморандум о высшем образовании в Америке” (1918).

В рыночной экономике потребители подвергаются всевозможным видам общественного и психологического давления, вынуждающего их принимать неразумные решения. Престижное потребление имеет в своей основе существование так называемого праздного класса, находящегося на вершине социальной пирамиды. Черта, указывающая на принадлежность этому классу, - крупная собственность, именно она приносит почет и уважение. Характеристиками класса крупных собственников являются

демонстративная праздность (“не труд” - как высшая моральная ценность) и демонстративное потребление, тесно связанное с денежной культурой, где предмет получает оценку не по своим качествам, а по своей цене. Товары начинают цениться не по их полезным свойствам, а по тому, насколько владение ими отличает человека от окружающих (эффект завистливого сравнения). Чем более расточительным становится данное лицо, тем выше поднимается его престиж. И если демонстративное потребление является подтверждением общественной значимости и успеха, то это вынуждает потребителей среднего класса и бедняков имитировать поведение богатых. С моей точки зрения, до сих пор подобная укоренившаяся в сознании людей и постоянно подогреваемая функционирующими общественными институтами модель поведения агентов определяет имитацию моделей экономического роста, экономической политики, догоняющего развития. Представляется, что именно в этом заложена имманентная неэффективность современного капиталистического мира, или, как в последнее время утверждают известные аналитики, финансисты, кризис мирового капитализма. Природа этой неэффективности, или кризиса, раскрыта в описательном материале Т.

Исходя из этого, можно утверждать, что рыночную экономику характеризуют не эффективность и целесообразность, а демонстративное расточительство, завистливое сравнение, преднамеренное занижение производительности, в основе которой лежит отрицательная полезность труда и стремление к праздному образу жизни. Категория “завистливое сравнение” объясняет склонность людей к престижному потреблению, стремление к накоплению капитала: собственник меньшего по размеру состояния испытывает зависть к более крупному капиталисту и стремится догнать его; при достижении желаемого уровня появляется стремление перегнать других и т.д. Престижное потребление ведет к неправильному применению производительной энергии и к потере реального дохода для общества, что, по существу, выступает механизмом истощения национального богатства, когда, как принято считать, некоторая его доля расходуется на производство текущего валового национального продукта.

Согласно Т. Веблену, классики забывают, что спрос есть проявление экономической системы и в качестве таковой является и Результатом, и причиной экономических действий. Все пороки экономической системы заключаются в характере спроса (проституция, детский труд, коррупция). Не максимизация выгоды,

г

а инстинкт мастерства (изначально заложенное в человеке стремление к творчеству), инстинкт праздного любопытства (продолжение инстинкта игры как формы познания мира) и родительское чувство (забота о ближнем) формируют облик экономики в целом.

Экономическая теория должна стать теорией поведения, включать внеэкономические факторы, объяснять поведение в его социальном аспекте. Очень важным с методологической точки зрения предназначением подлинной экономической науки выступает ее стремление к изучению различного рода противоречий, к основным из которых относится расхождение интересов “бизнеса” и “индустрии”. Под “индустрией” Веблен понимал сферу материального производства, основанную на машинной технике. Под “бизнесом” - сферу обращения (биржевых спекуляций, торговли, кредита).

В институциональной теории Т. Веблена капитализм проходит две стадии развития: стадию господства предпринимателя, когда власть и собственность принадлежат предпринимателю, и стадию господства финансиста, который не принимает непосредственного участия в производстве. Господство финансистов основано на абсентеистской собственности, представленной акциями, облигациями и другими ценными бумагами (фиктивным капиталом), которые приносят крупный спекулятивный доход. В итоге непомерно расширяется рынок ценных бумаг, и рост размеров абсентеистской собственности, которая является основой существования “праздного класса” (финансовой олигархии), во много раз превосходит увеличение стоимости материальных активов корпораций. В результате, согласно указанным теоретическим позициям, удается дать достоверный и достаточно долгосрочный прогноз об увеличении размеров финансового сектора экономики за счет сокращения промышленных секторов.

Поскольку развитие индустрии подводит к необходимости организационных преобразований, а со временем этот сектор будет уменьшаться за счет разрастания трансакционного,

постольку и преобразования будут приобретать трансакционную (поверхностную, не сущностную) ориентацию. Чтобы предотвратить возникновение опасных диспропорций в развитии капитализма, Т. Веблен полагал, что в будущем политическая власть должна сосредоточиться в руках технической интеллигенции - технократии (лиц, идущих к власти на основании глубокого знания современной техники). Основной целью технократии является наилучшая работа промышленности, а не прибыль, как для бизнесмена. Смена организационных форм происходит за счет забастовок технических специалистов в случае их недовольства, которые должны приводить к “параличу старого порядка” и заставить бизнесменов отказаться от руководящего положения в производстве, от власти и осуществить замену либо модификацию важнейших институтов, отвечающих за развитие всей системы и ее базовые пропорции.

Институты, согласно старой институциональной школе во главе с Т. Вебленом, представляют собой распространенный образ мыслей в том, что касается отношений между обществом и личностью, систему стереотипов, правил, обычаев, традиций, иными словами, систему жизни общества. Расшифровывая понятие “институт”, можно выделить три важные составляющие:

1. привычные способы реагирования на стимулы;
2. структура производственной или экономической системы, процесса;
3. принципы, критерии общественной жизни.

Эти составляющие помогают понять, как возникает институт, какие детерминанты определяют потребность в нем и его содержание, включая и функциональный набор, данный конкретному институту или системе. Как известно, представление институциональной экономики в экономической науке было осуществлено У. Гамильтоном в 1918 г. на собрании Американской экономической ассоциации[36]. Одновременно им была высказана мысль, что экономическая теория должна являться основой для разработки мероприятий экономической политики. Если неоклассика исследует существо экономических явлений, проблему выбора в аспекте распределения предпочтений и доходов, то институциональную экономику прежде всего интересует то, как и почему функционируют общественные институты,

в какой мере они определяют аллокацию ресурсов и доходов и как определяют поведение человека в конкретных исторических условиях.

Вместе с тем институциональная теория ни в коей мере не отрицает необходимости изучения проблем аллокации и выбора, она лишь делает больший акцент на изучении социальной силы развития, приобретающей форму институтов, а также обучения и благосостояния. Причем указанные положения являются актуальными предметными областями институциональной теории и в наше время. Не случайно в базовых работах Т. Веблена, а также Дж. Гэлбрейта, К. Эйрса, а в настоящем и Дж. Ходжсона, проблемы образовательных систем, передачи и воспроизводства знаний, инноваций, деятельности инженеров и функционирования технических систем, неравенства и критериев социальной справедливости и эффективности являются центральными проблемами. Именно поэтому и в данной книге перечисленные вопросы составляют основную тему. Экономистам все еще неясно то, как возникают новации, как они тиражируются и создают условия для возникновения новых достижений. Понятно лишь, что люди, которые осуществили фундаментальное достижение, имели на протяжении своей жизни доход и уровень благосостояния значительно ниже тех, кто затем произвел тиражирование этой идеи в виде продукта или услуги. Это, в частности, относится к А. Эйнштейну, Н. Бору, Э. Резерфорду, другим крупным физикам, химикам, биологам XX в., которые не просто обеспечили воспроизводство новых идей, но создали магистральные технологические направления развития науки, техники, медицины, биологии, промышленности и сельского хозяйства. Однако для представителей инженерного дела эта закономерность не столь характерна, хотя за некой совокупностью исключений можно признать, что в какой-то мере ситуация и здесь напоминает только что описанную в отношении ярчайших представителей других точных наук.

Заключая, нужно констатировать, что представители высокой науки никогда не были столь обеспечены материально, как те предприниматели, которые пользовались продуктом их интеллекта. Следовательно, можно говорить о наличии эффекта глобальной недооценки интеллектуального ресурса существующими институциональными системами капиталистического типа, а может быть, и любыми социальными системами, которые известны истории на сегодняшний день развития человеческого общества. Видимо, западный классический капитализм базирует

ся на примате института частной собственности, что вытекает из парадигмы “естественных прав”, и не обладание этим правом лишает индивида возможности реализации других видов ресурсов, которые у него имеются в избытке. Удивительный парадокс отмечается на индивидуальном уровне: если у человека избыточна собственность, то он будет получать еще больший доход, черпая соответствующую ренту, если же у человека избыточен интеллект, то, конечно, он не будет пребывать в бедности[37], но и на такой же уровень дохода, как в случае с собственностью, рассчитывать не приходится. Как видно, избыточность одного фактора не приводит к снижению общего уровня дохода и, возможно, рентабельности этого фактора, способствуя увеличению общей отдачи на вложенный ресурс, а избыточность другого снижает стоимость этого фактора для конкретного индивида или по крайней мере не способствует росту отдачи. Вот почему тот, кто обладает значительным интеллектуальным ресурсом, становится в зависимом положении от того, кто обладает имущественным ресурсом, т.е. собственностью. Поэтому нужно откровенно заявить, что законы спроса и предложения на различные виды ресурса в экономике действуют неодинаково по различным видам ресурсов, что определяется как институциональным фактором, так и психологической моделью индивидуального поведения, которая этим институциональным фактором детерминирована. Согласно неоклассической модели, избыточное предложение какого-либо блага приводит к тому, что цена на это благо, при прочих равных, снижается. Однако в отношении далеко не всех видов благ и ресурсов эта закономерность справедлива. А в чем же причина отсутствия универсального закона? На мой взгляд, она состоит в той роли, которую играют общественные институты различного уровня и назначения, или структура всех институтов, из которых выстроена экономическая система. Упрощение данной интерпретации приводит обычно к неверным или чрезвычайно упрощенным моделям, которые не позволяют экономистам ощутимо продвинуться в понимании хозяйственной реальности.

Сформулируем основные положения, отличающие институциональную науку от неоклассики:

• использование идей и эмпирических данных психологии, права, антропологии, социологии, что помогает проводить анализ институтов и человеческого поведения;

• практическая ориентация проводимого анализа, поскольку используется индуктивный метод познания текущих событий в экономике;
• институты выступают ключевыми элементарными ячейками экономического анализа и познания социальной реальности, а цель анализа сводится к изучению проблем функционирования - сохранения, обновления, обучения и изменения институтов;
• экономическая система представляется открытой системой, находящейся в условиях природной среды, технологически изменяемой и включающей культурные, политические и в широком смысле - социальные отношения;
• человек вокруг себя благодаря индивидуальному и групповому поведению (участию в больших и малых группах) создает культурную среду и институты, определяющие реакции самого человека. Он не является человеком экономическим, политическим или институциональным, поскольку ни одна классификация его качеств не является адекватной в силу своей ограниченности и отсутствия целевой направленности. Неясно, зачем моделировать одно или несколько избранных свойств человека, когда он есть сложное биосоциальное существо, которое сочетает в себе элементы рационального и нерационального поведения, причем в рамках такой дихотомии его качества меняются динамически по неизвестному до селе экономистам закону.

Расходясь с неоклассиками во взглядах на природу рационального поведения, институционалисты вместе с тем, как, впрочем, и со своей стороны неоклассики, разделяли отдельные экономические и/или политические позиции конкурирующей школы, точнее, некоторых ее представителей. Так, Л. Вальрас практически открыто называл себя “ученым социалистом” и стремился показать преимущества регулирования цен и в более широком значении - государственного регулирования; А. Маршалл рассматривал проблемы бедности и высказывал предложения по ее снижению, исследуя жизнь в рабочих артелях; К. Эрроу, основоположник теории экономического равновесия, а также Ф. Найт - глава чикагской школы, которая по праву считается оплотом современной ортодоксии, в разные периоды высказывались в пользу социал-демократических стратегий экономического развития. Известно, что сходные позиции занимали виднейшие представители институциональной науки, такие как сам Т. Веблен, вдохновленный русской революцией 1917 г., Г. Мюр- даль, Я. Тинберген, Дж.К. Гэлбрейт и др. Известный француз

ский физик и экономист, нобелевский лауреат М. Алле, много лет отдавший изучению вопросов индикативного и институционального планирования во Франции, исследовал проблемы эффективности и капиталообразования в экономически равновесной системе. Его, наверное, трудно считать институционалистом, но также трудно и не считать.

Как теперь становится очевидным, проблема состоит не в отнесении какого-либо исследователя к какому-либо направлению экономического анализа, какой-либо школе, что представляется своеобразным ярлыком, а сводится к выбору предметной области для исследования, интересам того ученого, который познает социальную действительность, пытаясь предложить свои рекомендации по улучшению жизни и более эффективному расходованию ресурсов. В связи с этим думается, что подразделение экономической науки по направлениям - во многом условная и искусственная операция.

Если кто-то из экономистов утверждает, будто стратегия изымания некоторой доли дохода у богатых в пользу бедных является неэффективной стратегией, потому что она не Парето- эффективна, тогда нужно для начала показать, что наблюдаемая им экономика хотя бы в чем-то напоминает Парето-экономику. В реальности мы, к сожалению, не имеем ящика Эджуорта, где соперничают яблоки и апельсины и оптимальное распределение достигается в точке касания двух кривых безразличий. В этом ящике отсутствуют институты, а присутствуют только два вида благ, которые сосуществуют с гипотезой, что имеются некие кривые безразличия, которые, на самом деле, есть не что иное, как модель, облегчающая раздумья экономиста. При убывающей предельной полезности индивидуального дохода уравнивание доходов может увеличить общую полезность. Это верно с позиций типичного маржиналистского анализа. В теории налогов и налогообложения, которая обычно изучается в рамках экономики общественного сектора, модели, построенные на аналогичных Допущениях, довольно распространены. На их основе экономисты получают выводы для формирования налоговой политики, составляющей важнейший элемент экономической политики любого правительства. Однако даже при возрастающей предельной полезности совершенно неясно, что будет происходить С общей полезностью, потому как Ёсе зависит от определения последней. В маржинализме, составляющем основу неоклассических теорий, под общей полезностью понимается степень удовле

творения индивида от потребления определенного набора благ. Институты и рождаемые ими мотивации и стимулы не включаются в это понятие.

Именно в силу названного обстоятельства эгалитарное распределение может увеличивать общую полезность, даже если это нарушает представление о Парето-эффективном результате и не согласуется с законом убывающей предельной полезности дохода.

Особую роль в институционализме играют институциональные изменения как предметная область исследований. Дело в том, что в рассмотрении этих вопросов представители направления экономической истории добились, наверное, самых ощутимых результатов. Однозначно можно утверждать, что эти результаты по меньшей мере не лишены логики и некоторых обоснований, подтверждаемых практическими примерами и событиями прошлой и современной истории.

Интересно отметить, что, описывая, по сути, институциональные изменения или во всяком случае исследуя факторы, благодаря которым они происходят, Т. Веблен все-таки не создал систематической теории, которая выявляла бы закономерности и более или менее достоверно объясняла некоторые наиважнейшие свойства таких изменений.

Д. Норту удалось поставить тематику и содержание подобных исследований на систематическую основу. Какое же видение институциональных изменений дается Д. Нортом? Он выделяет пять характеристик, отвечающих за развертывание институциональных изменений[38]:

1. это непрерывное взаимодействие между институтами и организациями в экономической среде в условиях общей редкости и конкуренции за право владения ограниченными факторами, обеспечивающими развитие;
2. конкуренция вынуждает организации инвестировать в знания, поскольку они формируют более глубокое понимание альтернативных возможностей и выбора, а это в конечном счете изменяет институты;
3. сами институты и образуемые ими институциональные структуры порождают стимулы, которые программируют виды

   знаний и навыков, приводящих к наиболее целесообразному (эффективному) результату;

4. менталитет агентов экономики обеспечивает понимание необходимости изменений и, являясь элементом культуры, способствует формированию необходимых идеологических норм, задавая тем самым вектор институциональных изменений;
5. экономия от масштаба и комплементарность институциональных форм создают эффект инкрементальности институциональных изменений, воссоздают закономерную зависимость от предшествующего пути развития.

Как следует из перечисленных положений, общий взгляд не- оинституциональной теории Д. Норта и его последователей на институциональные изменения формируется, исходя из представлений о разграничении института и организации, о важной роли конкуренции как движущей силы изменений, отборе, выборе и экономии, обеспечиваемой эффектом масштаба. Многие из указанных положений заимствованы из типичной неоклассической теории, что выглядит весьма предсказуемым результатом, поскольку именно ортодоксия создала тот методологический аппарат, которым пользуется подавляющее большинство экономистов даже тогда, когда, казалось бы, и не желают его использовать.

Безусловно, трактовка Д. Нортом институциональных изменений по указанным пяти направлениям во многом тавтологична. Действительно, взаимодействие институтов с организациями, особенно если под институтами понимать формальные и неформальные правила поведения, а под организацией - некую структуру, представленную взаимодействием людей, образует существо вообще любых изменений и институциональных в том числе. Относительно того, какая конкуренция подталкивает организации к инвестированию в человеческий капитал, видимо, можно предположить, что все-таки конкуренция между самими организациями в большей мере, нежели конкуренция между организациями и институтами. Кстати, Д. Норт не проясняет этого сложного механизма взаимодействия институтов и организаций. Понятно, что институты неоднородны и каждый из них по-разному взаимодействует с организациями, которых также насчитывается несколько типов, пусть и меньше, чем видов институтов.

Попробуем дать иное представление об институциональных изменениях и показать, что в теоретическом смысле оно нисколько не уступает доктрине Д. Норта. Во-первых, довольно

трудно разделить самопроизвольные институциональные модификации, происходящие в силу неких внутренних законов институциональных изменений, и управляемые институциональные изменения, которые планируются и составляют результат деятельности правительств и общественных организаций, а также малых и больших групп интересов. Если такое подразделение осуществляется исследователем, значит этот экономист оперирует уже с собственной моделью, а интерпретаторы его результатов вправе задаться вопросом относительно точности и адекватности применяемой модели. Во всяком случае проблема единственности модели является важной, так как при наличии нескольких моделей или вариантов теоретических обобщений возникнет закономерный вопрос: когда и какую модель использовать и не выступают ли эти модели формализацией разных сторон одного и того же явления или социального процесса? Нельзя абсолютизировать ни одну доктрину, объясняющую природу институциональных и шире - социальных изменений, включая доктрину Д. Норта, тем более что она представляет лишь проявление изменений, а не их природу.

Тот факт, что институты и организации взаимодействуют, что между ними существует конкуренция и возникают какие-то стимулы, что сами изменения зависят от менталитета экономических агентов и немаловажную функцию выполняет эффект масштаба, - это не объяснение природы изменений, коренящейся в содержании действий конкретных агентов и систем, а лишь видимое проявление этих изменений, которое не в состоянии создать полноценную картину и факторную основу институциональных изменений, сохраняющих одни неэффективные нормы сколь угодно долго и одновременно приводящих к появлению институтов с более высокой эффективностью.

Проблема сосуществования эффективного и неэффективного с точки зрения анализа природы институциональных изменений остается нераскрытой в современном институционализме. Существенным ограничением выступает время как ресурс, потому что не ясно, каким должен быть интервал анализа изменений, поскольку для 100-летнего периода факторы могут быть одни и природа этих изменений будет наверняка отличаться от изменений, рассматриваемых на отрезке, скажем, в 250 лет, либо на малом интервале, охватывающем жизнь всего одного поколения людей, скажем, в 50 лет, что примерно равно периоду так называемой кондратьевской волны, а также продолжительности

одной технико-экономической парадигмы. Стоит предположить, что от периода анализа зависит наполнение, концентрация влияния того или иного фактора, которые в совокупности и создают то, что экономисты часто понимают под природой институциональных и социально-экономических изменений. Нетривиальной представляется проблема институциональной эффективности экономической системы в целом и эффективности отдельного института. На мой взгляд, под эффективностью института необходимо понимать не просто некую совокупность эффективности аллокативной и адаптивной, но прежде всего низкую глубину дисфункциональности института. Думается, что развитую мной в ряде работ доктрину эффективности, представленную через описание особого динамического состояния системы - дисфункции, справедливо применить не только к описанию институтов и институциональных изменений, но и дополнить понятие экономической эффективности, принятое в экономической науке.

Во-вторых, институциональные изменения обоих типов продуцируются системой образования, фундаментальной наукой и здравоохранением. Причем те из них, которые инициированы правительством, имеют определяющее влияние на характеристики социально-экономического развития. Логика в данном случае довольно тривиальна: технические и технологические изменения выступают тем “малым парашютом”, который вытягивает основной купол - трасформирует базовые институты. В немалой степени прорывы в технике и технологии становятся возможными благодаря действующей в начальный момент эффективной системе институтов. Однако здесь трансформация происходит методом постепенного наращения улучшений, и в общем случае совсем необязательно в некоей начальной точке иметь идеальное стояние по показателю эффективности. Образование создает иную ментальность, задает вектор интеллектуального прогресса, обеспечивая тем самым подготовку индивидов к восприятию новой реальности за счет внедрения новых технологий, организационных форм и обслуживающих их институтов. Культурный феномен образования настолько серьезен и значим как фактор, инициирующий изменения и определяющий качество развития экономики, что его необходимо учитывать как при проведении институционального анализа, так и в неоклассических моделях экономического роста, претендующих на статус адекватных. Кстати, именно поэтому производственная функция в модели

роста Р. Солоу претерпела изменения в рамках модифицированной модели Р. Ромера и Р. Лукаса в силу возникшей потребности учесть феномен образования.

Изменения в медицинских технологиях, в организации здравоохранения на вековом тренде привели к существенному увеличению средней продолжительности жизни людей. В экономически развитых странах наблюдается старение населения. Конечно, при прочих равных условиях люди старшего возраста менее склонны к осуществлению нововведений, бизнес-активности, чем представители средних возрастов или молодежь. Это совсем не значит, что они вообще не осуществляют нововведения, однако при получении прибыли от новации вероятность выйти на более высокий уровень реализации нововведений значительно ниже, чем превратиться в агента, который черпает ренту с прошлых своих достижений, тем самым реализуя так называемую консервативную модель экономического поведения. Отмеченные процессы составляют содержание институциональных изменений, поскольку изменяется не только возрастная структура, но и предпочтения, стимулы и мотивация, изменяются правила оформления брачных контрактов, гендерные отношения. Люди более старших возрастных групп заводят семьи, рожают детей, причем их число стараются ограничивать, поскольку продолжительность жизни в среднем возросла, то ориентация сознания на в среднем долгую жизнь по сравнению с прошлыми поколениями, которые им суждено было застать, приводит к возникновению подобных эффектов и структурных изменений. В результате изменяются мыслительные конструкции, модели и стереотипы поведения, логика коллективных и индивидуальных действий, формальные нормы - законы, а также традиции и обычаи тоже претерпевают изменения, к тому же появляются и интериоризи- руются в ткань общества новые обычаи - поздние браки и др. Трансформациям подвергаются и привычки людей: происходят масштабные институциональные изменения, которые не останавливаются ни на минуту, так как социальная система динамична и инерционна. Поэтому, чтобы уметь правильно прогнозировать те процессы, которые правительство и люди желают видеть в будущем, нужно исследовать закономерности институциональных изменений, придав анализу структурный характер. Вне всяких сомнений, задача эта относится к разряду структурных, и получить какое-либо приемлемое ее решение вполне по силам экономистам.

В-третьих, в экономике и экономической науке как в некотором смысле самостоятельной системе присутствует набор целей, которые устанавливают агенты. С одной стороны, эти цели могут отражать имеющиеся потребности, но могут быть несоразмерны с ними. С другой стороны, цели всегда являются производной тех институтов, которые сложились на данный момент. Кроме того, они могут программироваться, т.е. быть предзадан- ными некими обстоятельствами либо отдельными институциональными структурами, такими как реклама. За каждой целью расположена область приложения человеческих усилий и те функции, которые индивид считает полезными и отдачу от которых хочет иметь. Число функций может превосходить возможности экономической системы к их реализации, а может быть недостаточным. В любом из таких случаев система испытывает дисфункцию различного типа, включая и состояние, когда в силу неких процессов снижается качественное наполнение каждой из функций или какой-либо группы функций. Это напоминает болезнь человека, когда, скажем, у него поражен желудочно- кишечный тракт, но системы других органов работают вполне удовлетворительно, хотя тоже могут испытвать отклонения от некоего нормального состояния. При таких условиях резко возрастает потенциал издержек системы, сокращается время до изменения состояния, поскольку увеличивается потребность в изменениях, снижается устойчивость системы ко вновь вводимым нормам, ограничениям и увеличивается склонность к мутациям - изменчивости.

Теперь очевидно, что управляемая трансформация экономической системы, а также институциональные изменения, планируемые и осуществляемые правительством, происходят обычно либо как ответ на некое неудовлетворительное состояние, динамику системы, либо как ряд мер, направленных на то, чтобы система не ухудшила свое состояние. В любом случае подобные преобразования осуществляются при повышенных издержках, сокращении функционального набора системы с возможной потерей качества исполняемых функций. Однако указанные действия правительство может осуществлять как в кризисной ситуации, так и в условиях экономического роста. Разница видится в неодинаковых возможностях, связанных с увеличением функционального потенциала экономической системы нужного качества. Видимо, подобная логика может лежать в основе объяснения природы институциональных изменений, причем важно учиты

вать, что самопроизвольные изменения крайне медленны, а определяющий вклад в институциональную динамику вносят правительства и активные экономические агенты - организации.

В-четвертых, чрезвычайно важный вопрос - как организована конкуренция, насколько в рамках конкретной национальной совокупности людей она воспринимается как необходимый процесс и какой смысл люди вкладывают в ее содержание? Конкуренция, по существу, есть демонстрация того, насколько один или цесколько субъектов рынка используют свою монопольную власть над чем-либо или умело воспользуются институциональным окружением, обрекая другого агента на неблагоприятные обстоятельства с вытекающими более высокими издержками и несравнимо худшей участью, которой, и такой вариант не исключен, тот будет доволен. Изначально конкуренция определяется базовыми институтами. Но возможна ситуация, когда неэффективные в целом институты делают и кокуренцию неэффективной. Безусловно, конкуренция - это процесс отбора наилучшего результата, причем процесс состязательный, соревновательный. Вместе с тем совершенно не факт, что именно лучший результат будет отобран даже с позиций действующих в обществе институтов оценки. Я не говорю уже о возможности, при которой названные институты не выполняют своей функции должным образом. Масштаб конкуренции, видимо, задает способности накопления и передачи знаний и навыков, инвестирования в эти составляющие экономического развития. Однако от того, насколько эффективна институциональная структура, будет зависеть возможность получения отдачи от подобных инвестиций, а также возможность накопления знаний и накал борьбы за приобретение новых знаний. Этот вопрос настолько сложен, что сводится в конечном счете к объяснению того, как рождается новация, новая технология, как распространяется информация о ней в социальных структурах и каким образом они влияют на конкуренцию.

В-пятых, что понимать под стабильным развитием и эффективной экономической политикой? Интересно, что среди экономистов существует точка зрения, будто бы в действительности экономическая политика оказывает не очень существенное влияние на характер институциональных изменений и траекторию хозяйственного развития. Думается, эту точку зрения следует признать неправдоподобной, а если быть точнее и категоричнее, то и вообще неверной. Знания и информация, их представляющая,

неравноправны. Одни виды знаний способствуют экономическому росту, другие, по всей видимости, нет. Как установить и отделить один вид от другого? В частности, якобы обоснованное знание о том, что государство играет негативную роль в развитии экономики, когда вмешивается в рыночные связи, пагубно сказалось на экономической истории ряда стран, включая и постсоци- алистические государства. Примером из другой области знаний являет собой экономика Китая, делающая постепенные шаги по траектории, “зависящей от прошлого”. “Эффект тропы”, как его иногда называют методологи экономической мысли, фактически предопределяет как саму эволюцию институтов, так и наши знания о ней. Образование всегда воспринималось институционалистами как фактор экономического роста, так как присутствовала связь между физическим и человеческим капиталом, воссоздаваемая инвестициями в оба фактора. Эти инвестиции иногда было довольно трудно разделить. В информационной экономике человеческий фактор, помноженный на информацию, представленную в трансакционных секторах, стал самодовлеющим. Связь с физическим капиталом уже не столь очевидна. По этой причине образование не может рассматриваться в виде основного фактора экономического роста, а значит инвестиции не могут в эту область увеличиваться безразмерно. Мне возразят, что, дескать, ни на один фактор экономического роста инвестиции нежелательно увеличивать безразмерно и более того они не могут так увеличиваться по природе вещей. Все верно, однако наращивание инвестиций по тому или иному направлению социального развития все-таки возможно, пусть и не безгранично, в рамках экономической политики в силу каки-либо теоретических акцентов или предпочтений, включая идеологические, которые, на самом деле, оказываются неверными или быстро устаревающими. Главное, что знание о социальной действительности устаревает так быстро, что экономисты и политики не успевают им воспользоваться, так как скорость этого устаревания превышает скорость, с которой политики смогут выполнить свои обещания, что также является отражением качества организации институциональной системы, политико-правовых структур. Например, Р. Истерлин еще в 1980 г., обращаясь к членам американской Ассоциации экономической истории, отмечал, что инвестиции в образование есть необходимое условие экономического роста, но абсолютно недостаточное. Румыния и Филиппины на протяжении всей своей истории имели величину инвестиций в этой

сфере всегда выше всех мыслимых пороговых уровней для других развитых стран. Однако это не гарантировало высокого темпа экономического роста в течение длительного периода[39]. Очевидно, этот рост был неустойчивым и, как показала история применительно к Румынии, завершился серьезными институциональными изменениями, политикой системных преобразований экономики, социальными потрясениями, завершившимися убийством руководителя страны.

Интересно следующее обстоятельство: если эволюция общественных систем непредсказуема или слабо предсказуема, то каким должно быть знание о том, что предсказать трудно либо невозможно? Должно ли это знание охватывать представления о больших интервалах времени социальной эволюции или достаточно иметь закономерности, объясняющие процессы сегодняшнего дня? Понятно, что мировая экономика, скажем, 1840 г., никак не влияет на процесс глобализации в 2005 г. Имеется в виду, что никакого прямого влияния нет. Вместе с тем, конечно, общество развивалось кумулятивно, т.е. накапливало свои достижения и в каком-то смысле ситуация сегодняшнего дня - это эффект сложения всех достижений, включая традиции и стереотипы дней прошедших, даже, быть может, и инстинктов прошлого. Однако прямую параллель между указанным годом и нынешним днем экономисты вряд ли вправе проводить, поскольку произошли изменения фундаментального и тектонического характера за то время, которое разделяет эти даты. Следовательно, можно утверждать, что было бы аналитически аргументированно определить для начала период времени, начиная с которого влияние предыдущих решений, действий, эффектов и параметров существенно для экономики в настоящее время и в обозримый период. Кстати, было бы также неплохо установить или ориентировочно задаться и этим периодом, так как важно знать, на какой срок дается релевантный прогноз и на какое время ориентированы предпринимаемые усилия экономических субъектов и правительства.

Только после ответа на все перечисленные вопросы можно попытаться определить понятие “устойчивое развитие” и “эффективная экономическая политика”. Первый термин, полагаю, не стоит смешивать с экономическим ростом, о котором упоминает Д. Норт, предлагая свое объяснение институциональных измене

ний. Рост играет роль существенной предпосылки устойчивого развития, но он явно недостаточен, так как возможен и за счет разрушения каких-либо социальных структур, организаций и снижения качества жизни. Видимо, можно предполагать, что под устойчивым развитием следует понимать такое возрастание национального дохода, которое расширяет функциональные возможности экономики и отдельных ее субъектов. При этом не увеличивается разница в этих возможностях между различными группами при повышении качества институтов за счет их адаптивной эффективности и сокращения потенциала дисфункций, когда издержки функционирования институциональной системы не увеличиваются аналогично росту национального дохода. Что касается экономической политики, ориентированной на поддержание институциональных изменений долгосрочного роста и устойчивого развития экономики, то она должна быть направлена на предотвращения либо элиминацию дисфункциональных состояний различных организаций и институтов, используя разные средства и инструменты, включая и меры макроэкономического регулирования как некий набор необходимых для достижения этой цели инструментов.

В общем, если обобщить, то под устойчивостью экономического развития социальной системы можно понимать устойчивость к мутации институтов, обеспечивающих низкие трансакционные издержки и неустойчивость к мутации, когда такие издержки высоки. Иными словами, система должна иметь внутренние стабилизаторы относительно быстрого преодоления (идентификации) неэффективного состояния и закрепления, поддержания эффективных форм. Для этого, разумеется, управляющие органы такой системы должны обладать верными критериями оценки эффективности и развития в целом. Таким образом, проведенный здесь анализ подтвердил наличие институциональной регрессии, которая во многом является природообусловливающим элементом дисфункции, как хозяйственной системы, так и культурной и системы знаний и опыта. Именно в силу всепроникающего характера дисфункции и взаимной обусловленности всех явлений, происходящих и наблюдаемых в социуме, мы можем наблюдать либо ослабление, либо возрастание характеристик социально-экономического развития.

Развиваемая автором точка зрения сводится к тому, что с помощью семи составляющих характеристик, задающих необходимо и достаточно степень дисфункционального состояния эко

номической системы или отдельного института, можно разработать алгоритм изучения институтов, который будет весьма неплохо вписываться и в модели теории игр, и в пространственные политические модели институтов. Последние модели разрабатываются в рамках теории общественного выбора и конституционной политической экономии. Существенной деталью мне видится возможность использования предлагаемой концепции экономической дисфункции к разработке мероприятий экономической ! политики, а также при формировании передаточного механизма макроэкономических изменений. Поскольку современный мир весьма динамичен, постольку институциональные ограничения и факторы оказывают непосредственное и довольно быстрое влияние на результативность функционирования экономики, что сказывается на величине получаемых гражданами доходов.

Проблема институционального направления анализа в экономической науке состоит не только в том, что для него отсутствует четкая система выстраивания экономической политики, но и в неопределенности объекта исследования - институтов. Еще Джон Р. Коммонс писал, что под институтами подразумевается либо свод законов и естественных прав, в рамках которых агенты функционируют как “заключенные”, либо итог поведения этих “заключенных” может рассматриваться в качестве экономического института[40]. Наука об экономическом поведении предполагает анализ причин, эффектов и целей этого поведения - иначе невозможно сказать что-то вразумительное об итоге конкретной модели поведения, ее эффективности. В конечном счете государственная политика должна стимулировать одни модели, которые будут оцениваться как наиболее целесообразные, и дес- тимулировать другие, имеющие меньшую полезность или приносящие обществу вред. Тогда возникает закономерный вопрос: на і какой основе сформировать критерии отбора, чтобы отличить \ лучшие от худших моделей?              ;

Видимо, ценной предпосылкой для формулировки подобного I критерия выступает определение института. В частности,

Д. Коммонс под институтом понимал коллективное действие по контролю, либерализации и расширению действия индивидуального[41]. В “Теории праздного класса” Т. Веблен отмечал, что ситу

ация сегодняшнего дня формирует институты посредством выборочного принудительного отбора, изменяя или закрепляя позицию человека в прошлом[42]. К. Эйрс считал, что потребности не первичны, что они изменяются под влиянием конкретных институтов, составляющих традиции потребления. Эта же идея получила свое развитие в работах Дж. Гэлбрейта[43].

Как видим, взгляды на то, что есть институт, как происходит наследование институциональных признаков, какова связь институтов и потребностей, расходятся даже у признанных лидеров институционального движения. Более того, совершенно неясно, как агрегировать это коллективное действие, как представить институт в виде образов мышления и стереотипов? В любом случае какой бы ни была агрегация, мы с неотвратимостью спускаемся на микроаналитический уровень, потому что стереотипу не может быть подвержено подавляющее большинство людей, включая и тех, кто разрабатывает и осуществляет экономическую политику, хотя отдельные стереотипы в избирательные исторические периоды могут охватывать и большое число субъектов общественной системы. Для того, чтобы делать какие-либо релевантные выводы в области экономической политики и макроэкономического регулирования, как раз и важно установить масштаб общей реакции, складывающейся из некой совокупности индивидуальных реакций, формирующихся в силу наличия определенных традиций, стереотипов, коллективных действий по контролю за изменением индивидуального поведения.

Таким образом, Т. Веблену посчастливилось изменить парадигму экономического анализа и применить собственную методологию к изучению - описанию и объяснению - социолого-эко- номических явлений и проблем. У него появилась плодотворная школа, которая обнаружила несколько траекторий развития институционализма, и за счет этой диверсификации обеспечила этому течению жизнеспособность как аналитической конструкции на долгие годы. Однако, представляя отдельные закономерности, объясняющие те или иные проблемы развития социума, иногда с претензией на их всеобщий, определяющий характер[44],

Т. Веблену, как и многим его последователям и ученикам, не удалось предложить системы рекомендаций в области экономической политики и государственного регулирования. Этот недостаток попытались восполнить представители французского регуля- ционизма и структурализма, используя индуктивный подход и методы структурного анализа и классификации, применяемые в свое время экономистами немецкой исторической школы.