ПРОБЛЕМА ИСТОРИЧЕСКОЙ СПЕЦИФИЧНОСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ

Функционирование хозяйственных систем представляется в высшей степени неопределенным даже на относительно коротких интервалах исторического времени, не говоря уже о долгосрочной перспективе.

Если экономическая система в силу разных причин претерпевает смену режима управления и при этом такое изменение происходит в историческом ракурсе впервые, тогда невозможно ставить вопрос о наличии убедительной (верифицируемой) теории, которая бы не только описывала, объясняла и прогнозировала результаты, но и давала бы действенный инструментарий по управлению ими. В процессе трансформации практически невозможно создать подобную теорию в силу того, что довольно трудно достичь необходимого обобщения результатов в процессе их возникновения. Методологически, по причине природосообразной основы экономического знания, это вообще не представляется возможным. Предпринимаемые индивидуальные действия и проводимая экономическая политика трансформации хозяйства будут опираться на теоретические положения, полученные в другом историческом контексте, но как будто объективированные экономической реальностью. Объективацию экономического знания в этой части вряд ли можно считать правомерной, поскольку ситуация не имеет исторического прецедента. Конечно, отдельный инструментарий экономической науки может и Должен применяться для объяснения наблюдаемых процессов, их моделирования, прогноза с целью рекомендаций в части принимаемых решений - иначе экономическая наука не могла бы

претендовать на роль науки в принципе.

Какими бы ни были исторические особенности развития хозяйства, национально-культурные характеристики, проблема формирования эффективной экономической политики в данных условиях и ее реализации не может не коснуться двух аспектов - человека и государства. Не случайно названные два элемента составляют предмет методологически противоречивых позиций в сфере экономического знания и ядро противоборства при реализации того или иного варианта экономической политики.

Сейчас часто экономисты говорят о наличии методологического кризиса экономической науки и даже сравнивают этот кризис с кризисом в физике в конце XIX в. Причину они видят в том, что наука не дала целесообразных рецептов по трансформации бывших социалистических стран, ввергнув большинство из них і в пучину продолжительных кризисов, причем Россия пострадала от кризиса “переходности” больше всех. Да, действительно, с этим утверждением можно согласиться. Однако экономическая наука не только не дала практического плана подобного перехода, но не определила его хотя бы примерный срок, границы и не ' поставила задачи развития в процессе такого перехода и сразу после него.

собственный методологический аппарат, что можно считать первым контуром саморазвития науки. Но ее существование как сферы приложения усилий человека (а наукой занимаются конкретные люди - носители и трансляторы знаний) обусловлено теми рекомендациями, которые наука предлагает хозяйственной практике, и обоснованием мероприятий экономической политики, т.е. подготовкой конкретных решений - воздействующих на развитие экономики, формирующих социальные институты и стимулы. Безусловно, институты и стимулы формируются благодаря внутренним, генетическим, свойствам экономики, которые должны исследоваться на предмет установления характерных закономерностей, связанных с самопроизвольным изменением этих свойств, но они же изменяются и под действием управленческих решений, решений индивидуальных, коллективных, групповых, так что не учитывать это обстоятельство совершенно неправомерно. Пренебрежение им будет означать получение экономических моделей и теорий, крайне далеких от наблюдаемой действительности. Но и созданная теория или модель, как бы близка или далека от действительности она ни была, появляясь на свет, сразу учитывается в индивидуальных или коллективных реакциях. В рамках теории рациональных ожиданий и согласно “критики Лукаса” утверждается, что агенты учитывают действия правительства и обнаруживают контрреакцию, обесценивая тем самым предпринимаемые правительственные усилия, что является поводом для обоснования “минимизации государства”. Если это так, то и экономическая модель или, в более широком смысле, экономическое знание должны быть подвержены такому же эффекту, поскольку он имеет общие психологические корни. Иными словами, создавая модель, принимая ее в качестве руководства при разработке и осуществлении экономической политики, требуется учитывать, что агенты и само правительство, имея информацию об этой модели, теоретической конструкции, будут учитывать ее наличие в качестве побудительного мотива принятия решений.

экономические решения и их последствия в симбиозе с изменением экономических знаний о них самих. Теоретические конструкты представляются в статике, поэтому и правительства воспринимают их в качестве жестких предписаний, не делая поправки на исторически изменяемую ситуацию, организационные, технологические, информационные и психологические изменения. Более того, экономические доктрины, при помощи которых формируется макроэкономическая политика, удивительным образом не учитывают исторической конкуренции государств и наций. Утверждение, что такая конкуренция имеет место, не является очевидным, поскольку для его доказательства нужен обзор и анализ соответствующих фактов на довольно длительном отрезке времени, причем при осуществлении такого анализа нужно показать, что совершаемые противоположной стороной действия носят намеренный характер с целью извлечения морально-психологического и исторического дивиденда. А подобные умозаключения требуется очень серьезно логически и документально обосновывать и подтверждать. Например, пересмотр итогов Второй мировой войны выгоден для ряда стран с точки зрения проведения политики институционально-культур- ной экспансии, увеличения структурной зависимости развивающихся и транзитивных экономик от модели экономической демократии западного типа, а цель - получение дивиденда в виде укрепления режима монопольной политико-экономической власти на уровне международных отношений и мировых рынков, обеспечения собственной ресурсной и национально-культурной безопасности. Понятно, что потеря собственной национальнокультурной и политико-правовой идентичности приводит к социальной нестабильности и неустойчивости в области хозяйственного развития, размывает морально-нравственную основу хозяйствования, разрушает каналы социально-исторической памяти и преемственность поколений в границах развития национальной совокупности - популяции людей, имеющих одни корни и слагающих государство.

Но такой масштабный конкурентный процесс развивается, конечно, не только по дипломатическим каналам, а в основном посредством создания специальных международных институтов и организаций, таких как Международный валютный фонд, Всемирный банк, Европейский Банк Реконструкции и Развития, Всемирная торговая организация, различных международных ассоциаций, фондов и др. При участии подобных структур для

отдельных стран, испытывающих серьезные трудности с развитием и осуществлением структурных изменений, даются рекомендации и предлагаются модели (режимы) макроэкономической политики, не учитывающие исторической специфики страны, хозяйства, да и собственно экономического знания, которое в идеале должно являться отражением таких специфических черт.

Возникновение международных организаций, если брать начальную точку этих событий, было обусловлено положительными побудительными мотивами: стремлением сбалансировать мировую валютно-финансовую систему, обеспечить кредитную помощь развитию отстающих стран, а также создать условия стабильного развития системы международной торговли и трансферта капиталов, трудовых ресурсов, технологий. Однако за относительно короткий период времени, измеряемый несколькими десятилетиями, структура, цели, назначение и как результат - роль подобных международных структур сильно трансформировалась, так что начальные мотивы их образования стали слабо узнаваемыми. В частности, это относится к Международному валютному фонду (МВФ), который решает вопросы кредитной помощи странам, имеющим проблемы с платежным балансом, привязывая помощь к рекомендуемому им же режиму макроэкономической политики, целесообразность которой не обосновывается тенденциями развития конкретной экономики, а вытекает из задачи необходимого возврата предоставленных стране кредитно-финансовых ресурсов. Ставшая стандартной модель экономической политики, пропагандируемая и практикуемая фондом, по причине пренебрежения историей национальной экономики и завышенной объективации экономических модельных построений, оказывается просто неверной в рассматриваемом историческом контексте. А следовательно, и экономическое знание, примененное для реализации такой политики, также оказывается неверным, опровергнутым национальной и исторической спецификой страны. Модель рыночной экономики, декларируемая МВФ, строится на идеологическом клише либерализации и подчинения кредитно-денежной политики, по существу, одной-единственной цели - противодействию инфляции. Такой стандарт противоречит практике Федеральной резервной системы США, которая помимо борьбы с инфляцией провозглашает цель - решение проблемы безработицы. Когда нобелевский лауреат по экономике Дж. Стиглиц работал в администрации

президента Клинтона экономическим консультантом, в результате проводимой политики удалось снизить безработицу с 8 до 3% без увеличения инфляции. При этом, поскольку данные действия шли вразрез с представлениями экономических аналитиков и экспертов МВФ, последние утверждали, что слишком низкий уровень безработицы угрожает экономике США всплеском инфляции. Как видим, идеологические позиции, предубеждения, “модельные стереотипы” чрезвычайно сильны в экономических кругах, отвечающих за подготовку и проведение экономической политики. Обвинять их в предвзятости и в стремлении извлечь какие-либо выгоды бесполезно, так как это довольно непросто доказать, хотя выгоды налицо. А вот говорить о неадекватности теоретических построений, не отражающих происходящих процессов и не согласующихся с фактами, необходимо. Конечно, первый аргумент также не следует сбрасывать со счетов.

Многие экономисты и в начале XXI в. все еще продолжают рассматривать дихотомию “рынок-государство”, сами для себя создавая этот миф, веря в него и используя во всех политико-экономических дебатах. Но этот миф, при всей своей необоснованности и теоретической недоказанности, тем не менее имеет сильное идеологическое влияние на людей, принимающих решения, и даже Дж. Стиглиц, следуя в общем фарватере, говорит о необходимости успешного экономического роста, стабильного общества за счет обеспечения баланса между рынком и государством[15]. Это мне напоминает задачу поиска баланса между контуром песочницы, в которой играют дети, и числом играющих, а также тем, какие пирамидки из песка они там возводят. Песочница и ее конструкция - это государство, способ организации деятельности - это то, что происходит в песочнице, и конструкция песочницы, безусловно, определяет все эти возможности. Стало быть, даже такое тривиальное сравнение наглядно демонстрирует ошибочность воспроизводимой умами исследователей дихотомии “рынок-государство”. Такой проблемы нет вообще, поскольку существует одна-единственная проблема - координации хозяйственных отношений, обменов, сделок, эффективности этой координации, масштаба участия в этой координации правительства с накопленным общественным капиталом, которым оно распоряжается для создания коллективных благ, тем самым выступая в

качестве субъекта координации, причем более важного, нежели рынок. Иными словами, дихотомия невозможна, если ее элементы не равноправны по природе вещей и имеют различную иерархическую принадлежность.

В 2001 г. вместе с Дж. Стиг лицем Нобелевскую премию получили Дж. Акерлоф и М. Спенс с общей формулировкой “за исследование функционирования рынков с асимметричной информацией”. В ряде работ им удалось показать, что различные агенты обладают частичной информацией о тех или иных событиях, фактах экономической жизни. Но главная особенность состоит в том, что одни агенты обладают большей и лучшего качества информацией, нежели другие. Это не может не накладывать отпечаток на характер их взаимодействия, когда монополистический эффект от обладания информацией приносит одному из агентов ощутимые выгоды и практически может запрограммировать его выигрыш в конкурентной борьбе. Иными словами, конкурентные условия изначально неравноправны. Вне всяких сомнений, подобные экономические исследования теоретической направленности могли появиться исключительно по причине того, что экономические системы стали демонстрировать рост информационного сектора, услуг, что привело к невозможности игнорирования качественных информационных эффектов, которым в особой степени в 1970-1980 гг., когда появилась статья Дж. Акерлофа о рынке лимонов (подержанных автомобилей), были подвержены вторичные рынки. Наемный работник, ищущий работу и предлагающий свои услуги, информирован о своих возможностях и способностях значительно лучше работодателя, принимающего его на работу, а никакая система тестов не может обеспечить 100% гарантии точного определения потенциала работника и возможности раскрытия скрытых талантов. Фирма, которая обращается в банк за ссудой, имеет несравнимо большую информацию об истинных финансовых перспективах, нежели банк. Неравноценное обладание информацией и доступ к ней порождают, в конечном счете, неопределенность рыночного поведения, риски, что является основой для возникновения девиантных моделей поведения, оппортунизма при заключении и реализации хозяйственных сделок. Однако идеологические позиции экономики свободного рынка, “laissez-faire”, и теорий мейнстрима настолько сильны (эти подходы исходят из того, что информация равнодоступна и не требует высокой цены за обладание ею), что названные экономисты рассматривают информа

ционные асимметрии рынков как повод для правительственного вмешательства и государственного регулирования, что якобы способствует повышению эффективности работы данных рынков. Тем самым они осуществляют корректировку основного течения экономической мысли, где поправкой выступают информационные асимметрии и связанные с ними институциональные эффекты. Таким образом, новая историческая реальность диктует и новый взгляд, не совпадающий с общепринятыми предписаниями. В частности, Дж. Акерлоф продемонстрировал, что небольшая инфляция может снизить безработицу, а Дж. Стиглиц очень ярко критиковал рекомендации МВФ для развивающихся стран, направленные на получение дополнительных займов и проведение внутренней политики в этих странах по сдерживанию роста заработной платы и увеличения процентных ставок[16]. Вне всяких сомнений, и в этой части необходимо согласиться с названными исследователями: сдерживание роста заработной платы имеет контрпродуктивное воздействие на экономику, так как сдерживает потребительские расходы и совокупный спрос, а высокие ставки процента, которые по логике МВФ должны увеличить нормы сбережений и тем самым обеспечить необходимые резервы для наращивания внутренних инвестиций в стране, на практике снижают рентабельность реальных инвестиций. Последнее обстоятельство действует в направлении дополнительного сокращения совокупного спроса, тормозит рост доходов, а следовательно, не приводит к ожидаемому значительному росту сбережений и их трансформации в инвестиции.

Если агентам известна полная информация о “дилемме заключенного”, тогда можно довольно уверенно предполагать, что они не поступят в точном соответствии с фабулой этой дилеммы, а отклонят свою модель поведения в сторону от модели, предписываемой данной теоретической конструкцией. Вместе с тем максимизация их индивидуальной полезности никоим образом не будет означать максимизации общественного блага, что и доказывается при помощи названной “дилеммы заключенного”. Иными словами, будучи не выполнимой на практике в силу того, что агенты учитывают ее в своих действиях, аналитическая модель достаточно убедительно доказывает случай, когда максимизация индивидуальных предпочтений не приводит к похожему результату для системы в целом. Тем самым терпит фиаско

теорема “о невидимой руке” рынка А. Смита. Точнее, она становится частным случаем, когда информация полна, не искажена и бесплатна для агентов и они ведут себя рационально, исключая девиантное поведение.

Парадокс “вредного выбора” возникает не только при анализе “дилеммы заключенного”, которая описывает ситуацию выбора в условиях тюремного заключения, где жестко детерминированы имеющиеся альтернативы, т.е. точно определена система институтов, в рамках которой возможны имеющиеся альтернативы и возникающие на них психологические реакции. Так, при страховании здоровья, когда перед агентом стоит выбор покупать или не покупать страховку, такая покупка состоится, если риск для здоровья высок, т.е. агент чувствует себя не лучшим образом и знает, что потенциал его здоровья крайне ограничен в силу наличия какого-то заболевания. Спрос на медицинскую страховку в этой группе агентов будет способствовать повышению цены. При этом здоровые люди могут и обойтись без страховки или купить страховку, обеспечивающую минимум медицинских услуг. Такое поведение приведет к тому, что цена медицинской страховки возрастет, тем самым низкодоходные слои населения, которым нужна страховка, будут иметь трудности с ее приобретением. Именно по этой причине требуется государственное участие в обеспечении необходимого объема медицинских услуг, особенно для людей пенсионного возраста. На кредитных рынках в условиях спада деловой активности банки обычно не повышают процент за кредит, а нормируют его. Причина имеет институциональные корни: в кредите, причем при любых установленных ставках процента (при прочих равных), особенно нуждаются те фирмы, которые испытывают трудности в условиях ухудшения общей конъюнктуры, а для таких субъектов хозяйствования риски потерь значительно выше. Естественно, для банка это повышает риск потери кредита, на что пойти довольно трудно, и повышение ставки процента не спасает от такого риска, а просто содействует уменьшению общего объема кредитования, сохраняя риск потерь. Чтобы избежать такого исхода, банки будут уменьшать выдачу кредитов, особенно для неблагополучных и рисковых фирм, что еще более уменьшит объем кредитования и усугубит спад деловой активности. Экономическая политика в таком случае и вводимая система регулирующих институтов должны стимулировать отказ от нормирования кредитов и сокращения кредитования. Другой случай, когда

информационный сигнал программирует выбор, решение. Например, закончив какое-то учебное заведение, агент понимает, что имя данного заведения обеспечивает ему тот или иной - лучший или худший - вариант трудоустройства. Во-первых, имя учебного заведения говорит о накопленном агентом или его родителями капитале, о способностях, позволивших это учебное заведение закончить. Во-вторых, это дает представление о качестве профессиональной подготовки, если персонал университета известен в бизнес-кругах3. Безусловно, все перечисленные эффекты институционально-информационного характера определяют не только эффективность конкретных рынков, но должны определять в значительной степени экономическую политику, призванную влиять на эффективность и обеспечивать справедливый доступ к общественным благам.

• * *

Важным обстоятельством, в существенной мере воздействующим на мероприятия экономической политики, является психология индивидуального поведения, которая накладывает свой отпечаток и на поведение правительства, состоящего из людей, преследующих в том числе и собственные интересы, подверженных действию стереотипов, являющихся приобретенными или генетически заданными. Изучение закономерностей возникновения таких стереотипов является не менее важным элементом экономических исследований, чем изучение собственно результативности тех или иных правительственных мероприятий. Например, существует устойчивый стереотип “свободного рынка” и необходимости поддержания такого режима координации хозяйственной деятельности, в ущерб социальной стабильности и осуществления главнейших социальных функций. Причем следование этому стереотипу предполагает даже абсолютное сокращение подобных социальных функций, приобретающее облик сокращения расходов по социальным программам. В качестве другого примера такого же стереотипа можно рассматривать противопоставление свободному рынку государственного регулирования. Все экономические дискуссии обычно развертываются в пространстве названных двух полюсов, которые, на самом деле, есть не что иное, как придуманные и усиливающиеся благодаря конкретике исторических условий стереотипы, довлеющие над пра-

              ^ *

3. Why markets misbehave // Business Week. 2001. 22 oct. P. 82. ^ i v \              ¦

   вительством, планируемой им и реализуемой экономической политикой.

Наличие стереотипов не только на индивидуальном уровне, но и на уровне коллективных решений и действий подтверждает тот факт, что люди не являются рациональными и эгоистичными, как представляется согласно моделям “человека экономического” в неоклассических экономических теориях. Их иррациональные действия, несмотря на кажущуюся бессистемность, в действительности подчинены логике влияния указанных стереотипов поведения. В благоприятных условиях человек стремится избежать риска и обеспечить собственные параметры жизнеспособного поведения в необходимых пределах. А в неблагоприятных условиях рискнуть - значит получить шанс на выживание. Конечно, иррациональная модель поведения человека, давно известная психологам, порождает ошибки, которые и применительно к оценке экономического развития могут носить и носят систематический характер. Эта проблема исследуется в рамках относительно молодого направления экономической науки - экономической психологии, основы которой были заложены примерно в 1960-е годы, получили развитие в трудах А. Тверски, Д. Канемана и нашли подтверждение в лабораторных экспериментах В. Смита[17].

Правильная оценка ошибок - чрезвычайно важная область экономической науки, да и вообще любой науки и научной работы. Она позволяет раскрыть проблему исторической специфичности экономического знания, поскольку наиболее серьезные ошибки, имеющие колоссальные последствия для развития хозяйства, возникают, когда исторически неадекватная теория, т.е. та теория, которая уже не должна применяться для разработки передаточного механизма экономической политики, не только применяется, но и становится ведущим концептуальным инструментом такой политики. Эта ошибка возникает в результате исторического трансферта знания без учета новой реальности и невозможности изменить само знание при данном прямолинейном переносе и давлении стереотипа объективности и истинности применяемого экономического знания. Проблема исторической специфичности экономического знания довольно серьезна, если не является определяющей проблемой данной науки, поскольку затрагивает не только круг важных методологи

ческих вопросов развития экономики и хозяйства, которые всегда образуют некое единство, не учитываемое многими экономистами, но и касается непосредственно возникновения неправильных решений, принимаемых в глобальной экономике транснациональными структурами, финансовыми олигархами или государственными деятелями.

Согласно теории перспектив Д. Канемана и А. Тверски, индивиды, безотносительно того действуют ли они самостоятельно или в рамках клуба - правительства, склонны повторять не успешные стратегии, а те, в которых успех ожидаем и ощущаем, но неудача настигает их [стратегию] в силу какой-либо незначительной ошибки (с их точки зрения) или форс-мажорных обстоятельств. Таким образом, агентам хочется попробовать не то, что было уже успешным, а то, что кажется успешным и правильным и не состоялось якобы в связи со случайными обстоятельствами. Это и есть типичный стереотип модели поведения, который связан со систематичностью ошибок иррационального восприятия действительности.

Финансовые рынки ведут себя нерационально по очень похожей причине - когда агенты преувеличивают свои профессиональные качества и способности оценки складывающейся на рынке ситуации. В таком случае возникает завышенный оптимизм, что и приводит рынок к краху. Роковую роль здесь играет стремление каждого субъекта к максимизации собственной полезности на основе названной неверной психологической модели поведения. Целесообразна совсем иная стратегия: в благоприятной ситуации нужно попробовать пойти на разумный риск, а в неблагоприятной - предупредить риск отчаяния вроде “все или ничего”, который обычно завершается поражением агента и сильнее усугубляет кризис5. Работы экономистов-психологов и определенно - теория перспектив Д. Канемана и А. Тверски позволяют учесть нерациональное поведение людей для того, чтобы использовать модели поощрения того или иного поведения. Если сказать более точно, то такой подход чрезвычайно ценен для раз- ] работки экономической политики и формирования теории, с по- ! мощью которой политика может быть сформирована, если она вообще нуждается в научном обосновании и формировании. По крайне мере психологический подход позволяет по-новому посмотреть на проблему исторической специфичности экономи

ческого знания и экономической политики. Иногда складывается впечатление, что политикам нужна экономическая наука, только когда она подтверждает их личные позиции по каким-то вопросам. Однако этот аспект может быть лишь символом чьей-то безграмотности и отсутствия необходимой культуры, а не предметом нашего рассмотрения, хотя, вне всяких сомнений, наблюдаемое часто такое отношение к экономической науке невозможно не учитывать как один из серьезных факторов, осложняющих восприятие, идентификацию и интерпретацию результатов экономической политики.

Люди плохо оценивают вероятность того или иного события - они не способны на это главным образом в силу биологических особенностей, а также по причине непредсказуемости социальной жизни, ее высокого разнообразия и сложности. Наука должна отличаться хоть какой-то предсказательной силой, иначе ее существование будет слабо обоснованным. Это, конечно, не самая главная функция экономической науки, но одна из них. Ее можно назвать первой и недостаточной. Вторая же функция, по нашему мнению, может состоять в том, что наука должна рекомендовать эффективные действия в изменяющейся ситуации на основе анализа экономической динамики. Агент, осуществив выбор в пользу какого-то события из имеющихся у него альтернатив, не может точно оценить, что он выбрал лучший вариант. Создавая сам для себя стереотип - иллюзию целесообразности собственного выбора, агент просто по объективной причине лишен возможности попробовать альтернативу, потому что в рамках совершаемого действия параллельное воспроизведение альтернатив невозможно. При этом альтернатива может быть более целесообразна для агента. В силу информационных асимметрий или ошибки выбора, например, по инерции или благодаря наличию причин институционального свойства, он будет один на один с той альтернативой, которая в меньшей степени ассоциируется с конкретным агентом, менее эффективна и полезна для него, приносит ему даже меньшие дивиденды, но которая окажется предпочтительной из-за “иллюзии выбора”. Здесь налицо завышенный оптимизм выбора, который характерен, как мы описали, и для финансовых рынков, что и является фундаментальной причиной их последующего кризиса.

Исторический момент экономического явления или события учесть довольно сложно, и классические теории, предполагающие наличие в своих моделях “экономического человека”,

т.е. рационального эгоиста, который никогда не ошибается, строили свои рациональные математические модели и предсказания, претендуя на статус точной науки, забывая о наличии институтов, претерпевающих исторические изменения, и ошибок. Однако наука, претендующая на статус точной дисциплины, должна уметь определять ошибки, идентифицировать их и предлагать способ исправления.

Представления о том, как проводить реформу какой-либо экономической структуры или системы в целом, как планировать и осуществлять экономическую политику, на каком теоретическом фундаменте ее построить, какие цели установить и какие инструменты их достижения подобрать, составляют релевантное знание, без использования которого не может быть эффективного хозяйствования. Это знание определяет и эффективность управленческих решений на разных уровнях экономической иерархии. Но существующие на сегодня известные теории экономической политики не учитывают исторических условий развития экономики и знания и не предлагают действенного метода оценки и исправления ошибок, которые возникают при реализации макроэкономической политики.

Если сравнить Россию и Китай, то они по-разному отнеслись к рецептам МВФ в 1990-х годах. В России прошла масштабная приватизация с целью устранить априори неэффективное государство, а Китай избрал путь наращивания рабочих мест вместо приватизации. Сельскохозяйственные угодья остались в собственности государства. При этом экономика Китая демонстрировала довольно высокие темпы роста, включая и аграрный сектор, и достаточно далеко продвинулась в области решения продовольственной проблемы и обеспечения продовольственной безопасности государства. Эти два примера как нельзя лучше демонстрируют возможности адаптации экономической теории на практике в условиях национального хозяйствования и исторической специфики данной страны. Там, где эти особенности не учитываются, проводимая политика терпит обычно фиаско или не достигает изначально установленных целей, там, где названными условиями не пренебрегают, корректируя предлагаемую модель, приобретаемые результаты значительно лучше.

Интересным примером копирования решений на международном уровне с явной демонстрацией “эффекта домино” выступает стремление многих стран вступить во Всемирную торговую организацию, не считаясь с историческими условиями собствен

ного развития, существующими тенденциями, возможностями. Эти страны пренебрегают также известными из теории объяснениями о том, что клубные организации с большим числом членов имеют свойство быть неустойчивыми, что приводит их к распаду или к необходимости реформирования. Об этом наглядно свидетельствует деятельность Организации Объединенных Наций, которая периодически подвергается реформированию. Согласно мнению Дж. Стиглица, России будет чрезвычайно трудно приобрести какие-либо экономические выгоды от вступления во Всемирную торговую организацию: “ВТО ограничивает возможности проведения определенной промышленной политики, индустриализации, получения доступа к технологиям”[18]. Помимо неравноправия в части начальных условий существует еще одно немаловажное ограничение - ВТО представляет собой клуб, представленный большим числом членов, а как известно из теории малых и больших групп, именно малые группы устойчивы и могут воспользоваться преимуществами клуба. В противном случае система быстро теряет устойчивость и возникают режимы неравноправного участия, что наглядно демонстрирует ВТО в виде декларируемых торговых режимов для разных стран. Одновременно подобные международные институты используются олигархическим международным капиталом для расширения зон собственного участия и за счет этого снижения общих рисков.

• * *

Весьма показательным с позиций оценки исторического влияния хозяйственного развития на формирование теоретического направления экономической мысли является возникновение и распространение кейнсианской революции в 1930-1950 гг. Причем одной “Общей теории занятости, процента и денег” Дж.М. Кейнса было бы явно недостаточно, к тому же это было не первое произведение, в котором сформулированы основы течения, получившего позже название кейнсианского. В частности, статья Р. Кана Отношение внутренних инвестиций к безработице”, взгляды старых институционалистов в Америке - А. Берли и Г. Минза, разработка рузвельтовского курса, поведение экономического и политического истеблишмента Соединенных Штатов Америки, по существу, предопределили судьбу работы

Дж.М. Кейнса. Она стала позже великой именно в силу своего влияния на формирование экономической политики во многих странах мира на протяжении нескольких последующих десятилетий.

Кейнсианские идеи распространялись в условиях Великой депрессии, когда произошло крушение существовавших догм в экономической теории и экономической политике и новая историческая реальность потребовала иного стиля экономического мышления, лишенного представлений о том, что экономика развивается отклоняясь и возвращаясь в некую точку равновесия. Таким образом, вера в саморегулирующийся свободный рынок была серьезно поколеблена кризисными событиями и резким ухудшением условий социальной жизни не только отдельных слоев населения, а целых народов.

Еще до появления революционной работы Дж.М. Кейнса, в 1934 г., вышла книга А. Берле и Г. Минза, которые отмечали: “Концентрация экономической мощи, отделенной от собственности, фактически создала экономические империи и передала эти империи в руки новой формы абсолютизма”[19]. Практически им удалось выявить коренную проблему развития капитализма на период 1930-х годов, сводимую к разделению собственности и управления, функции владения и контроля. Нужно отметить, что до сих пор эта проблема продолжает оставаться одной из основных институциональных проблем развития современного общества, определяя разнообразие наблюдаемых сегодня конфликтов и противоречий. Можно предположительно заключить, что реанимация роли государственного регулирования и государственных финансов, как и собственно кредитно-денежной политики, проводимой организационными структурами, в той или иной степени подчиненными правительству, была, по существу, своеобразным ответом на усиление экономического абсолютизма рынков и неконтролируемых реакций капитала и труда как факторов, отвечающих за динамику производства. Главной чертой тех кризисов, которые пришлось наблюдать Дж.М. Кейнсу и которые оказали на него влияние как на исследователя, стремящегося обобщить имеющиеся экономические и социальные проблемы на новом теоретическом фундаменте и предложить способ их разрешения, была, безусловно, массовая безработица, сопровождающаяся резким

сокращением заработной платы, что вызывало сокращение спроса, дефляцию и приводило к обнищанию значительных слоев населения. Эти процессы сопровождались различными социальными протестами, выступлениями, что приводило к дестабилизации социальной структуры. Поскольку кредит не находил “точек опоры” в реальной экономике, а о глобализированных финансовых системах еще приходилось только мечтать, банки испытывали сжатие кредита, процентные ставки снижались, и кредитные организации лишались возможности выполнить свои обязательства перед клиентами.

В этой главе не будет подробно рассматриваться кейнсианская система, в популяризацию и развитие которой внесли значительный вклад такие именитые экономисты, как С. Кузнец,

Э.              Хансен, Р. Харрод, Р. Гилберт, Р. Масгрейв, А. Суизи, С. Харрис, У. Сэлент, П. Самуэльсон, JI. Мецлер, JI. Рейнольдс, М. Экклис, JI. Карри и др., поскольку эта тема составит материал специального раздела данной книги. Но важно показать хотя бы в общих чертах, как происходила институционализация идей Дж.М. Кейнса, как его теоретические выкладки стали основой экономической политики и были востребованы, можно даже сказать, предсказаны и, в определенной мере, предначертаны жизнью. Интересно отметить другое: теория Кейнса не выявляла источники кризиса, не вдавалась в природу экономических отношений и организационных структур, развивающихся во времени, а описывала уже развернувшийся кризис, предполагала скептицизм в отношении классических равновесных теорий и предлагала макроэкономический инструментарий для противодействия кризисным явлениям. Грубо говоря, предлагался “аспирин” для лечения гриппа в надежде, что вирус, атаковавший организм, погибнет в результате противодействия иммунной системы, а не препарата, который устраняет лишь симптомы заболевания, но не убивает сам вирус. По своей сути, это была теория экономической политики, и вся логика рассуждений развернута Кейнсом именно таким образом. Например, в “Общей теории занятости, процента и денег” совсем мало внимания уделено цикличности развития экономики, структурным характеристикам и диспропорциям, которые играют определяющую роль в возникновении кризиса, нет анализа действий правительства перед кризисом (а они также могут быть провоцирующим фактором), не учитываются институциональные проблемы и исторические условия развития экономики. Анализ осуществлен в рамках понятий совокупного дохода,

сбережений, инвестиций, денежной заработной платы и цен, мультипликатора расходов, предельной склонности к потреблению и сбережению, процента - т.е. предполагает представление экономики в наиболее общем виде, как макросистемы. Кейнсу, как человеку, вхожему в правящий истеблишмент и не понаслышке представляющему, как проводится экономическая политика, к тому же имеющему хорошее экономическое образование, одному из первых экономистов, стало понятно, насколько далека классическая теория от того, что наблюдалось в действительности в сфере экономической политики того времени. Теория перестала удовлетворять потребность в обосновании происходящего и не предлагала необходимого инструментария, пригодного на уровне управления макроэкономикой. Даже критик кейнсианской рецептуры, первый председатель Совета экономичсеких консультантов А. Бернс, в годовом отчете Национального бюро экономических исследований за 1946 г. “Экономические исследования и кейнсианские идеи” отмечавший, что “навязывание правительству тех или иных схем для соответствующих действий, основанных на кейнсианской теории равновесия, требует скептицизма”, тем не менее уже в 1955 г. написал, что “бюджетная политика может помочь максимизации производства путем мудрого распределения ресурсов, во-первых, между частным и общественным их использованием; а во-вторых, между различными правительственными программами”. Это в значительной степени коррелирует как с высказыванием президента JI. Джонсона в 1965 г.: “Мы осознали самоубийственность попыток очень быстро сбалансировать наш бюджет в экономике, функционирующей в условиях, которые ниже ее потенциала”, так и с мнением самого Дж.М. Кейнса[20]. Перечисленные позиции позволяют нам сформулировать два важных тезиса.

1. Скептицизм по поводу кейнсианской теории методологически оправдан с позиций сегодняшнего дня, но основания для такой критики имелись и в тот период. Действительно, теория Кейнса являлась равновесной доктриной и не учитывала структурных, технологических, институциональных и иных особенностей экономики, которые имели важный вес и в то время, а сегодня выступают в качестве центральных факторов и одновременно условий развития хозяйства. Конечно, стимулирование агре-

   тированного спроса как метод оживления и лекарство против спада конъюнктуры имеет значение в период дефляции и высокой безработицы при отсутствии институтов социальной защиты и совершенно непригодно в проинфляционной фазе развития при нормированной и приемлемой безработице.

2. Теория Кейнса была удобна в применении, когда было очевидно, что экономика функционирует в условиях, ниже своего потенциала, иными словами, когда система далека от состояния равновесия и испытывает явный дисбаланс. В условиях положительных темпов роста экономики, когда кризисы связаны с замедлением роста, определить, функционирует ли экономика в условиях, которые ниже или выше ее потенциала, довольно непросто. По этой причине и предлагаемая рецептура, затрагивающая разработку макроэкономической политики, должна быть иной. В глобализирующемся мире дополнительным фактором дестабилизации и кризисов является состояние финансововалютной системы. Эти аспекты не имеют столь же сильного развития, как, скажем, теория заработной платы и цен в “Общей теории занятости, процента и денег”.

Экономисты классического направления не осознали одной простой идеи, что экономическая наука не есть статичная модель, что знание развивается и это развитие должно быть синхронизировано с изменениями исторического характера (а именно: со сменой одних поколений людей другими; с иными знаниями, опытом, традициями и культурой; с изменениями в базовых общественных институтах, таких как семья, система образования, здравоохранение, спорт, политическая система; технологическими изменениями, которые довольно быстро и наиболее серьезным образом изменяют характер экономических процессов). Классики утверждали, что повышение или понижение заработной платы и процентных ставок в конце концов приведут систему к равновесию. Однако в годы Великой депрессии, как и при последующих кризисах, такого явления никто не отмечал. Долгое время считалось, что при более низкой заработной плате работодатель будет нанимать больше работников - тех, кто ранее мог бы трудиться, но не имел такой возможности, так как заработная плата была высока. Эта причина называлась главным провокатором безработицы. Однако Кейнс наблюдал иное: снижение заработной платы не приводило к увеличению занятости, а наоборот, увеличивало безработицу. Если, согласно классической теории, рост сбережений приводил к снижению процента,

что увеличивало инвестиционные расходы и компенсировало тем самым равновесие на рынке инвестиций-сбережений через рост дохода, то, согласно кейнсианскому взгляду, процент не выступает в качестве цены сберегаемых денег, а является ценой за обмен на более ликвидную форму вложений, а ниже определенного уровня снизить процент вообще невозможно. Поэтому рост сбережений вовсе не будет означать снижения процента, а приведет ;к сокращению инвестиционных расходов, что понизит доход и ^увеличит спад. Идея синхронизации сбережений и инвестиций посредством увеличения агрегированного спроса стала как нельзя актуальной.

Как видим, экономическая наука является отражением того времени, в котором она существует. Теория опровергается не прогнозом, а фактами, когда уже не может их объяснить и когда предлагаемый передаточный механизм экономической политики перестает работать, приводить к нужному результату в соответствии с целями общественного развития, признаваемыми справедливыми и необходимыми. К тому же экономическая наука как дисциплина обладает рядом уникальных свойств, отличающих ее от естественно-научных дисциплин. К этим свойствам относятся следующие.

1. Плюралистичность экономического знания, когда у каждого исследователя имеется свой взгляд, который может быть доказан научно. Существуют различные точки зрения на различные вопросы, а также на их практическое разрешение, причем проблема плюралистичности сводится не просто к высказыванию и отстаиванию своего мнения, но и к получению научных доказательств этой позиции. В этом случае различные мнения сосуществуют и дают разное видение по каждому вопросу теории и практики.
2. В отличие от естественно-научных дисциплин, где исследователь отстранен от процесса, за которым наблюдает, в экономической науке исследователь является неотъемлемым элементом наблюдаемого процесса, поэтому ему трудно оценивать этот процесс со стороны. Данное свойство заставляет экономистов развивать специфические методы анализа и осуществлять попытки разрешения проблемы целостности экономической системы. Исследователь отдаляется от экономического явления для того, чтобы его понять. Он тем самым непреднамеренно разрывает целостность этой системы, а при этом теряется часть связи данного

   субъекта - исследователя как элемента системы, который на время перестает быть таковым. Это свойство практически приводит к необходимости применения абстрактно-дедуктивного подхода в познании окружающей действительности.

Основу данного подхода к изучению хозяйственной реальности составляют, по сути, два метода. Первый - абстракция. Система требует упрощения, иначе ее сложность делает невозможным ее всестороннее изучение. Второй - дедукция. Согласно этому подходу исследователь выносит тезис о функционировании рассматриваемой системы, иными словами, формулируется гипотеза, а затем, пользуясь вводимой абстракцией, собираются факты поведения этой системы. Затем эти факты сопоставляются с выдвинутой гипотезой, т.е. осуществляется ее фактическая верификация. Таким образом, устанавливается истинность либо ложность введенной предпосылки, гипотезы.

3. Релятивный характер экономического знания. Экономическая наука как дисциплина развивалась с середины XVII в. и за этот период в разное время выдвигала и отстаивала различные позиции. При этом применялись разнообразные методы анализа. Их число и содержание определяются как уровнем развития экономического знания, так и постановкой задач исследования - теми предметными областями, которые выдвигала экономическая наука в различные периоды своего развития. Это способствовало совершенствованию как собственно экономического знания, так и методов анализа. Поэтому можно утверждать, что экономическое знание имеет силу лишь на исторически ограниченном интервале времени. “Старое” знание не утрачивает свое значение, а может в какой-то момент стать актуальным или востребованным для развития нового подхода и наверняка составляет понятийно-терминологический базис нового экономического тезауруса.
4. Фрагментарность экономического знания. Учитывая сложность экономических систем, наука находится в затруднительном положении в части их полного описания, поэтому в качестве предметных областей экономическая наука выделяет фрагменты:

• экономическая наука ищет компромисс между простотой и сходством, т.е. использует абстрактно-дедуктивный подход для упрощения социальной сложности, а индуктивный подход - для приближения к сложности. В поисках этого компромисса экономическая наука выработала ряд моделей: описательные, объяснительные, прогностические, модель принятия решения;

• экономическая наука связана с правом, психологией, социологией, историей, но она представляет собой самую точную из всех социальных наук, поскольку более, чем другие, пользуется математикой и различными моделями (например, эконометрическими, подразумевающими использование численных методов и сложных компьютерных алгоритмов). Использование четырех известных типов экономических моделей предполагает применение и достаточно сложного вероятностно-статистического аппарата. Связь экономической науки с перечисленными дисциплинами настолько сильна, что экономическая наука в силу своей наибольшей строгости распространяет “интеллектуальную власть” на эти дисциплины, проникая в ранее не характерные для нее сферы познания экономической действительности. Это явление называют “экономическим империализмом” и связывают обычно с влиянием неоинституциональной школы экономической мысли.

5. Совокупность перечисленных свойств в их системном взаимодействии создает для экономической науки методологические трудности, в частности, проблему верификации (под верификацией понимается набор инструментов, способ установления истинности экономического знания, поиск и доказательства адекватности теории (эмпирии)) экономического знания, ограниченности познания экономической реальности, проблему применения экономического знания в управлении и ряд других.

• * *

Проблема исторической специфичности экономического знания напрямую касается возможности создания общей экономической теории, адекватности теории, свойств описываемых экономических систем, уровней предполагаемых обобщений. На все эти аспекты оказывают сильное влияние экономическая история и идеология. Если вспомнить М. Вебера, то наиболее общие законы имеют меньшую аналитическую полезность, так как чем больше область охвата, тем меньше результативность объяснений и значимость эмпирических закономерностей. Социальному знанию довольно непросто справиться с проблемой сложности. Кроме того, какую теорию считать единой и всеобщей, означает ли что-нибудь всеобщность теории? Полагаю, что более ценно то, что теория может объяснить и какие решения и рекомендации на ее основе могут быть получены. Согласно модернистским взглядам, общая теория будет означать, что любое

определение, данное чему-либо, будет общим для всей социальной системы. Эмпиризм исходит из другой посылки: для отличия безработного от работающего априори нужна модель безработного, только тогда можно будет точно идентифицировать, кто является, а кто не является безработным[21].

Видимо, полезно считать, что общие теории, как и теории вообще, представляют собой весьма ограниченный инструмент познания социальной действительности. Точнее, они есть результат этого познания, который может быть использован в качестве инструмента для дальнейшего познания с той или иной эффективностью. Если для одних фактов нужны одни теории, а для других - другие, тогда экономисты получают проблему фрагментарности экономического знания. Такой подход, кстати, довольно близок неоинституциональной методологии, исповедуемой Р. Коузом. Если признать наличие такой проблемы, причем считать ее атрибутом комплексной проблемы исторической специфичности экономического знания, тогда следует признать также, что экономисты имеют дело с разными общественными структурами, дающими разные по содержанию факты, поэтому они должны описываться разными социальными теориями. В этом может обнаруживаться национальная окраска экономического знания. Полагаю, что адекватность теории вовсе не проистекает из широты охвата областей исследования. Тот же Р. Коуз утверждает, будто его теория охватывает значительное число фактов социальной жизни, однако это вовсе не значит, что это “хорошая” теория, которая всегда является адекватным инструментом познания реальности.

Аргументы в пользу всеобщности экономического знания выглядят также убедительно. Во-первых, все экономические системы имеют общие черты и похожие проблемы развития - ресурсов, экономии, выбора. Во-вторых, при анализе социально- экономических систем важен естественный порядок вещей, а не историческая специфичность и ее влияние на инструменты, при помощи которых этот анализ осуществляется. В-третьих, поскольку социальные институты действительно историчны, постольку можно вывести их за границы рассмотрения точной и адекватной науки, сосредоточившись лишь на оценке человеческой природы и закономерностях выбора, который осуществля

ет человек в тех или иных условиях. В-четвертых, для решения задач эффективного распоряжения ресурсами требуется подвергать анализу форму организации и координации обменов, в качестве которых выступают различные формы рынка, от степени свободы которого зависит возможность эффективного управления экономикой. Перечисленные и возможные контраргументы чрезвычайно важны, так как они подчеркивают, что не следует абсолютизировать проблему исторической специфичности, как и любую другую проблему в области экономической науки или методологии. Научно обоснованная модель, не учитывающая историческую специфичность знания, может по этой причине быть крайне неточной в большинстве случаев, которые анализирует, но имеет право на существование и применение, поскольку такой результат составляет итог выбора людей, занимающихся вопросами совершенствования знания и разработки экономической политики. Конечно, вполне справедливо заявить о высоком предназначении экономической науки, будто она должна объяснять социальные изменения, будто это функция настоящей науки. Но кто и почему взял и приписал такой долг науке, что , она будет все объяснять или от нее это обязательно требуется, j только тогда, дескать, она претендует на статус строгой науки. Ведь такое решение, резюме требует обоснования само по себе, а точных оснований для приписывания науке указанного долга ] просто нет. Это область идеологических клише, а может, и человеческих ошибок.

Проблема исторической специфичности, на мой взгляд, касается уровней абстракции социального знания. Качество абстрагирования есть залог успешности формулируемой теории, иными словами, ее адекватности. Отталкиваясь от интересной дискуссии с Дж. Ходжсоном, возникшей на его лекциях в Москве в 2003 г., выделим четыре уровня абстракции, используемые экономической наукой для проведения правдоподобного анализа. Первый уровень, или принцип возрастающей неточности, является необ- j ходимым, но недостаточным и включает описание процессов из- j менчивости, воспроизводства, селекции (отбора), зависимости от ] .прошлого развития, ограниченность ресурсов и наличие диссипативных структур с отрицательной энтропией.              j

Второй уровень абстракции, относящийся к представлению j не процессов, а человека, представляет человеческую психоло- 1 гию посредством институтов. К ним относят следующие институ- j ты: язык, культуру, сознание, привычки, обычаи, инстинкты, j

власть и др. Проблема заключается в том, что экономическая методология обнаруживает явный разрыв между первым и вторым уровнями абстракции. Причина кроется в относительно несложном математическом представлении первого уровня, который подлежит всяческому моделированию, и почти абсолютной невозможности учесть в этих моделях реакции, задаваемые на втором уровне.

Согласно Дж. Ходжсону, разрешить противоречие первых двух уровней можно введя третий и четвертый уровни абстракции. На третьем уровне в анализе задается человеческая цивилизация, которая рассматривается в виде сложных сообществ, расположенных в городах. На этом уровне вводятся принципы и ценности, характерные для человеческого сообщества. Здесь же рассматриваются вопросы выживания человеческой цивилизации, подвергаются анализу собственность, контракты и рынки, которые представлены как основные формы существования и основополагающие институциональные параметры цивилизации.

Четвертый уровень абстракции - это система определений, связывающая предыдущие три уровня. На этом уровне имеются пока не разрешимые проблемы, возникающие в силу трудностей согласования различных уровней абстракции. На мой взгляд, оптимизм Дж. Ходжсона здесь мало уместен, так как очень и очень тяжело согласовать или привести в некое соответствие принципиально несогласуемые вещи или позиции. И даже пятый уровень абстракции, на котором описываются отклонения в типах социальных обществ, не позволяет дать позитивный ответ на возникающие вопросы.

Дело в том, что введение абстракций и уровней есть аналитический прием, это само по себе абстракция. Совсем не факт, что таким образом можно снять проблему исторической специфичности экономического знания. Наука, и любая частная теория, не может проводить анализ вообще, ее назначение - делать обобщения. Носят ли общий характер или локализованы, детерминированы решаемой социальной задачей - это открытый вопрос. Но все равно это обобщение. Вне подобных обобщений наука просто не будет развиваться, вследствие пренебрежения причинно-следственными механизмами. Обобщения бывают и избыточными. Оправданием тому является высокая сложность изучаемых экономических систем либо большая вычислительная сложность получаемых моделей. Сильная теория

всегда подробно и качественно, т.е. адекватно, умеет описать происходящее явление или систему явлений.

Без сомнений, следует отметить, что эволюция экономических идей и взглядов подвержена действию эффекта специфичности. Разные исследователи по-своему смотрели на эту проблему, но эффект специфичности не находил каких-то серьезных осмыслений. Так, Дж.М. Кейнс претендовал на то, что создал общую теорию занятости, процента и денег, однако реалии современной жизни не могут подтвердить выводы Кейнса в полном объеме, его теоретические положения претерпели изменения, поскольку общество и экономическая наука не стояли на месте. Й.А. Шумпетер, наоборот, нисколько не претендовал на то, что создает некую общую теорию, скорее, он демонстрировал просто свой взгляд на отдельные проблемы, но в совокупности набор идей и описаний стал восприниматься в качестве теории долгосрочного экономического развития. Конечно, можно сказать, что теория развития автоматически претендует на всеобщность, но такое утверждение нуждается в дополнительном обосновании. Представители теории игр также полагали, что их научное направление позволит создать общую экономическую теорию. Время показало обратный результат. Следовательно, я вправе заключить, что в экономической науке исследователи подвержены действию уникального психологического феномена, который, собственно, и двигает эту науку вперед, - мотив создания общей теории, которая позже становится уникальным, полезным, но частным инструментом. Даже теории экономической политики не могут претендовать на всеобщность, поскольку описывают систему в целом и не видят ее отдельных свойств или специфических черт. Если это было бы возможно, тогда человеческие сообщества представляли бы собой набор унифицированных существ и систем, напоминающих роботов. Да, экономическая наука может выработать правильное, точное решение отдельных проблем, а для сложных систем ее роль ограничивается лишь определением общего вектора развития, общих рекомендаций, касающихся состояния системы и происходящих в ней изменений. Но такая функция достаточно важна, чтобы можно было ею пренебречь.

Указанные свойства есть безусловный отпечаток проблемы исторической специфичности экономического знания. Экономическая политика, в идеале, конечно, должна строиться (и обычно так и происходит) на основе какой-либо теоретической доктрины.

Однако совершаемые правительством действия составляют багаж новых знаний, пополняющих копилку экономической науки, поскольку эти действия совершаются в конкретной исторической ситуации и часто по этой причине являются новаторскими, т.е. не в полном объеме вписываются в заранее заданные теорией предписания.

Особый вклад в багаж новых экономических знаний вносит реформирование экономики как разновидность экономической политики особого типа. Реформирование хозяйственной системы, централизованной или рыночной, осуществляется в конкретно-исторических условиях. При этом теоретический базис обычно берется из предыдущего исторического периода развития экономических систем. Именно это обстоятельство выступает одной из ведущих причин провала реформаторских действий, что является ожидаемым и в связи с этим закономерным результатом, который приходится наблюдать в большинстве случаев при осуществлении тех или иных реформ, особенно преобразований системного уровня.

В России 1990-х годов и в начале XXI в. по-прежнему актуальны дискуссии о переходности экономики, реформировании экономической системы. В подобных обсуждениях часто принято ссылаться на позитивный опыт реформ премьер-министра начала XX в. П.А. Столыпина. Его реформы трактуются как успешные или по крайней мере утверждается, что в случае их осуществления, доведения до логического конца первоначального замысла (если бы не убийство премьер-министра) они позволили бы заложить экономическую структуру нового качества, которая обеспечила бы России невиданные темпы хозяйственного развития, конкурентные преимущества на мировом рынке. Однако при этом упускают из виду ряд важных обстоятельств, касающихся историчности знания и конкретного исторического этапа развития национального хозяйства.

Во-первых, проводить четкие параллели между столыпинскими и российскими реформами 1990-х годов неправомерно: в силу коренных отличий исторической ситуации и методологических неточностей, допускаемых в сравнительном анализе. Трудно также говорить о том, к чему могли бы привести эти реформы, если бы не убийство П.А. Столыпина, не война 1914-1918 гг. и другие катастрофические социальные последствия. Период 1906-1911 гг. слишком мал для вынесения адекватных оценок столь масштабного плана реформирования, предло

женного Столыпиным. Кроме того, это был план не трансформации централизованной экономики в рыночную систему, а ликвидации структурной отсталости российской капиталистической экономики, демонстрирующей доминирование пережитков феодального хозяйственного уклада, поэтому указанное отличие является отличием по природе вещей и им нельзя пренебрегать, когда даются какие-то сопоставительные оценки. Сам факт сравнения вырывает экономику из исторических обстоятельств, в которых она находится, что приводит обычно к ошибочным выводам.

Во-вторых, необходимо принимать во внимание, что любая оценка тех или иных действий должна базироваться на строгом критерии, например, критерии эффективности (социальной, экономической и др.) проводимых реформ. Этот критерий может выводиться из установленных понятий, целей, задач реформы, целей развития национального хозяйства, плана реформы и т.д. Известно знаменитое высказывание Дж.К. Гэлбрейта, что “реформа - это революция богатых против бедных”. В частности, статистика по России за 1990-е годы безоговорочно подтверждает это мнение. Интересно в этой связи привести данное Ф. Искандером глубокое по своему содержанию определение прогресса как ситуации, когда тебя убивают, но уже не отрезают уши. Оно как нельзя лучше подтверждает то обстоятельство, насколько оценки социальных явлений и процессов могут быть неточными. В данном случае понятие “прогресс” является синонимом слова “улучшение”, пусть оно и будет незначительным. Вместе с тем логика общественного развития должна быть подчинена именно такой максиме, т.е. социальный прогресс идентифицируется как улучшающее изменение в соответствии с действующей системой моральных установок, принятых в обществе, поэтому и результаты, получаемые реформаторами, необходимо оценивать, исходя из подобной логики. Более того, видимо, и целесообразность экономического знания, экономической науки и разрабатываемой экономической политики следует определять по аналогичному критерию. Он и будет критерием верификации знания, поскольку прогноз утратил настоящую функцию.

Приведенные оценочные суждения как раз и могут служить критерием (или одним из критериев) оценки эффективности любых реформ. Если нам достаточно, чтобы в ходе позитивных преобразований “не отрезались уши”, тогда такие реформы

будут признаны удачными - прогрессивными. Однако подобные оценки не являются экономическими, они всегда имеют политическую и нравственную составляющие.

Чтобы дать экономическую оценку реформы Столыпина или российских реформ 1990-х годов, требуется сопоставить понесенные потери и полученные результаты. Из-за того, что оценка обычно осуществляется во времени, а стрела времени направлена в будущее, приходится ограничивать временной интервал, поэтому отдаленные, стратегические, результаты могут быть не учтены в ходе анализа. В случае со Столыпинской реформой стратегические результаты не подлежали оценке, так как они и не могли возникнуть, поскольку были обесценены рядом последующих событий (убийством инициатора реформ, Первой мировой войной, Февральской и Октябрьской революциями). В связи с этим оценке могут быть подвержены лишь частные (по отдельным направлениям) результаты, а также опыт планирования реформы, ее целесообразность и другие начальные параметры. Оценка же общих итогов данной реформы всегда будет носить субъективный и поверхностный характер, поскольку у реформы есть условная дата ее начала, но нет даты полноценного завершения. Как же можно точно оценить то, что завершено не было? Если применить данные рассуждения к России периода 1990-х годов, то можно констатировать, что трансформация была названа “переходным процессом”, который также имел дату начала, но до сих пор официально не объявлен законченным, хотя этот процесс являлся и продолжает быть управляемым. Согласно имеющейся статистике, он характеризовался “отрицательным улучшением” на протяжении довольно значительного промежутка времени. При этом России международными организациями уже давно присвоен статус страны с рыночной экономикой. Следовательно, по крайней мере согласно официальным оценкам, “переходный процесс” уже можно считать завершенным. Совсем другое дело, что он привел не к тому качеству рыночной системы, которое ожидалось и планировалось в самом начале трансформации. Однако это является уже результатом тех ошибок, главным образом в области экономической политики, которые были совершены.

Экономическая наука не может стоять в стороне от уроков подобных преобразований, поскольку эти преобразования и управление ими составляют важнейшие источники развития современного хозяйства и пополнения знаний относительно его

функционирования. Это одна из функций экономической науки - объяснять функционирование и преобразование, предлагать инструменты управления экономическими системами.

Понятно, что удача или неудача реформатора определяется и тем, насколько сильно сопротивление предлагаемым им и реализуемым мероприятиям. Однако если такое сопротивление велико, так что может в обозримом периоде не произойти ощутимого улучшения или такое улучшение будет ориентировано на будущие поколения, а уходящие поколения людей возьмут на себя все издержки “переходного процесса”, тогда зачем этот процесс вообще нужен, насколько он оправдан? Зачем страну “ломать через колено” в угоду небольшой элитарной прослойке, которая считает себя правой в действиях, решениях и, допустим, обладает обоснованным знанием по данному вопросу? Можно ли оправдать силовое реформирование национального хозяйства, при котором приносятся в жертву ныне живущие поколения ради виртуальной лучшей жизни в будущем? Думаю, что ответ на эти вопросы неоднозначен, но все же отрицательный. Кстати, современные экономические теории, включая и экономику благосостояния, не дают убедительного ответа на эти вопросы.

Неоклассическая теория благосостояния и эффективного обмена строится на принципе В. Парето. Согласно этому принципу можно допустить обоснованные действия, которые улучшают благосостояние одних агентов, не ухудшая состояния других, и экономика попадет в ситуацию Парето-эффективности, когда дальнейшими действиями нельзя будет улучшить состояние кого бы то ни было без ухудшения состояния иных агентов. Применительно к такому анализу возможны два аргумента. Во-первых, экономика может быть Парето-неэффективной, что вполне правдоподобно и имеет практические подтверждения. Во-вторых, если состояние экономики близко к Парето-эффективному или является таковым, что достаточно сложно установить на основе имеющихся в распоряжении экономистов методов оценки, тогда это состояние может быть нарушено и произведено неэффективное распределение за счет изъятия эксплуатационной или незаработанной ренты. Иными словами, Парето-эффективность на практике не является каким-то пределом, за которым невозможно дальнейшее перераспределение, только в неэффективном Парето-состоянии возможно как улучшающее распределение* так и ухудшающее, а в эффективном - только ухудшающее. В первом случае возможен сценарий экономической политики.

приводящей к улучшению для одних агентов без ухудшения положения других. Если же экономика Парето-неэффективна и благополучие одних агентов увеличивается при ухудшении благосостояния других, тогда можно определенно утверждать, что проводится неэффективная экономическая политика, нацеленная на решение не общественных задач, а подчиненная необходимости получения группового результата.

Кроме того, если имеется возможность увеличить благосостояние одних, не ухудшая достаток других агентов, то социальный разрыв между этими группами будет увеличен. В то время как ни принцип Парето-эффективности, ни другие критерии благосостояния и эффективного распределения не дают ответа на вопрос, насколько обусловлено подобное возможное увеличение социального разрыва. Экономисты знают лишь, что превышение некоторого предела, скажем, в 10 или 15 раз между верхней и нижней квинтильной группой, чревато социальными потрясениями. Но откуда взято это знание, что именно при таких превышениях будет нарастать социальная дезорганизация? Видимо, из оценок допустимых психологических реакций относительно величины неравенства, с которой можно мириться, а также из опыта наблюдения за социальными явлениями протеста. Но ведь эти реакции зависят еще и от общего уровня благоустроенности жизни и благосостояния, от базисных институтов и регуляции хозяйственных отношений, от настройки различных демпферов актов социального протеста и т.д. Как видим, при определенных обстоятельствах идеология реформизма в ее наиболее радикальном выражении может стать тормозом развития общественных отношений, ввергнуть экономику в омут деградации, а национальное государство привести к цивилизационному краху. Причины банальны: это, как минимум, непонимание относительности экономического знания как такового, отсутствующий критицизм в отношении восприятия новых теоретических положений и отрыв знания от наблюдаемой реальности.

Многие известные экономисты, например, такие как Дж. Стиглиц, дают очень похожую, как прозвучала в этой главе, негативную оценку итогов реформ в России. Причина провала состоит и в том, что не были извлечены необходимые уроки из опыта реформ различных стран, включая опыт проведения реформ в самой России (столыпинских реформ, нэпа) и оценку провала многочисленных программ и моделей, ориентирующихся на преодоление отставания в развитии для развивающихся стран.

3- Сухарев О.С.              65

Проблема состоит даже не в том, что и зачем реформировать. Сейчас острота проблемы для Российской Федерации состоит в том, как выйти из зашедших в тупик реформ и использовать благоприятную международную конъюнктуру, которая обеспечивает достаточно высокие темпы экономического роста в 2000-2007 гг. Если быть аналитически точным, то определить, провалены реформы или нет, достаточно сложно, тем более что они продолжаются. При этом реформы сопровождаются потерей эффективности в жизненно важных для национального хозяйства экономических подсистемах: промышленности, сельском хозяйстве, науке, образовании, здравоохранении, армии, коммунальной системе и др. Следовательно, и эффективность самих реформ весьма сомнительна. Как же можно говорить о долгосрочной эффективности при острейшей неэффективности в краткосрочном периоде? Здесь мы обозначили проблему оценки и измерения эффективности реформ в межвременном аспекте. Ответ на эти ключевые вопросы и истинная оценка эффективности могут быть даны только тогда, когда будут обоснованы приоритеты в исправлении ситуации, показаны возможности использования условий экономического роста, который в обозначенный период носил восстановительный характер, никак не воздействуя на качество структуры российской экономики.

Безусловно, в начале XX в. Россия находилась в таком положении, что необходимость изменений вполне назрела. Однако базовые институты, общественный уклад пришли в противоречие с используемыми для этой цели методами управления экономикой. Концепция реформирования “всего и сразу” показала свою низкую продуктивность как в начале, так и в конце XX в. Ни в случае со столыпинскими реформами, ни при реформировании экономики России в 1990-е годы не производилось обоснованной научной оценки глубины, масштаба и алгоритма реформ, а также ресурсов, необходимых для их проведения.

В связи с этим можно предложить следующую максиму, имеющую значение для теории реформ: чем выше масштаб и глубина экономических реформ, при прочих равных, тем ниже вероятность получения их приемлемой эффективности. У этой максимы имеются институциональные основания. Увеличивающаяся дисфункциональность экономической системы и ее институтов при реформировании хозяйства становится эндогенным тормозом реформ, “незаметным” для субъекта управления - реформатора и обесценивающим его дальнейшие усилия. Это

важный урок реформ Столыпина и российских реформ 1990-х годов, который должен занять место исходного положения при разработке теории транзитивных процессов. К сожалению, именно этот урок и не был извлечен из исторического опыта реформирования российской экономики.

Актуально выглядят слова С. Моэма: “Мы должны верить, что Бог любит людей доброй воли, но у нас нет доказательств того, что он спасает дураков от просчетов, вызванных их глупостью”[22]. Мы не должны создавать гениев-реформаторов, ибо даже самый умный человек в определенных условиях может принять неверные, ошибочные решения.

Методологическое значение ошибки состоит в осознанной необходимости ее исправления. Именно поэтому основополагающей культурной нормой в нравственном обществе (государстве) является умение совершать, признавать, отвечать, исправлять и в силу этого ценить ошибку. Вместе с тем отрицательная роль ошибки в том, что она приводит к умножению ошибок, которые таковыми могут уже и не считаться. Иными словами, ошибки “саморазмножаются”.

На современном этапе развития Россия стоит перед необходимостью решения уникальной проблемы: смены интеллектуального и политического истеблишмента, который большей частью сервилен и коррумпирован. Стране требуется открытое, честное, доказательное изложение интеллектуальной позиции, пропитанной любовью к отечеству, как у П.А. Столыпина. Перефразируя И.И. Янжула, честность должна приобрести в России весомое экономическое значение как “забытый фактор производства”[23].

Пример с дискуссией об итогах реформ П.А. Столыпина и российских реформ 1990-х годов наглядно демонстрирует, как исследователи в области экономической науки не отдают отчета о необходимости вовлечения в анализ исторических условий и порождаемых ими изменений. Особенно этим грешат специалисты в макроэкономике, поскольку выстраивают тренды изменения валового внутреннего продукта, цен, анализируют динамику инфляции, безработицу на значительных интервалах времени. Широко распространены подходы, связанные с оценкой цикличе

ской динамики экономического развития по наиболее агрегированным показателям. В связи с этим возникают сравнительные оценки динамики цен, скажем, периода 1920-1930-х и 1980-х годов. При этом экономисты не задумываются, что это совершенно разные цены, и закономерности динамики будут различны, . поскольку изменение цен зависит, например, от технологической структуры экономики, уровня концентрации экономической вла- j сти, взаимосвязанности и развитости рынков, их инфраструкту- | ры, от эффективности институтов и т.д. Таким образом, содержание закономерностей динамики цен в 1920-1930-х и 1980-х годах будет принципиально отличаться. Поэтому сравнительные оценки либо должны учитывать эту разницу, либо являются слабо обоснованными. То же относится и к сравнениям экономического роста на длительных интервалах времени - ведь всем понятно, что рост в разные периоды обусловлен различными технологическими возможностями, состоянием человеческого капитала, институтами, которые изменяются со временем, и закономерности этих изменений довольно слабо изучены совре- | менной экономической наукой.

Следовательно, историческая специфика применима не только к конкретным экономическим явлениям, но и к экономическому знанию, на которое выпадает функция объяснения возникающих и существующих явлений социальной жизни. Здесь уместно продемонстрировать позицию нобелевского лауреата по экономике 1989 г., эконометрика Т. Хаавельмо, согласующуюся с только что приведенным мнением. В своей лекции он отмечает: “...экономика общества в действительности регулируется правилами, являющимися продуктом деятельности человека. На самом деле, у большинства людей есть надежда, что общество не останется навсегда таким, как сейчас. Мы можем кое-что сделать для того, чтобы оно стало лучше в том или другом смысле. И общества менялись и меняются постоянно под влиянием различных мер экономической политики. Этот факт важно учесть, отвечая на вопрос, что мы понимаем под реалистичной экономической теорией. Грубо говоря, реалистичная теория экономики - это теория, описывающая или имитирующая экономическое общество, которое станет фактом действительности под влиянием конкретной экономической политики. Таким образом, простого описания того, что мы видим вокруг в какой-то момент времени, недостаточно. Задача эконометрики с точки зрения благосостояния человека - попытаться извлечь из данных прошлого полез-

ную информацию о возможных целях развития общества”[24]. Эти слова можно было смело разместить в качестве эпиграфа к настоящей работе.

Один из представителей “радикального институционализма”

Н.              Брунссон отмечал: “Мой главный аргумент, адресуемый практикам, состоит в том, что во многих ситуациях иррациональность решений и идеологическая ограниченность может быть функционально эффективной”[25]. Это в существенной степени становится справедливым в связи с ускоряющимся развитием глобализирующегося мира, когда наблюдается соревнование во влиянии на политику государственного чиновничества и финансовых групп, определяющих направленность инвестиционных потоков, а значит - и распределение ресурсов. Экономико-политический инструментарий, его результативность по этой причине становятся краткосрочно ориентированными и слабо предсказуемыми. Время для оценки эффективности сокращается. Какие- то действия могут быть эффективными на относительно коротком историческом интервале. Это увеличивает и вероятность того, что необоснованные или спонтанные, т.е. плохо продуманные, правительственные мероприятия на коротком отрезке времени могут оказаться эффективными. С этим фактом трудно поспорить.

Социальные институты и экономическая политика очень сильно влияют на характер общественного развития, фактически задавая его результат. Пренебрежение этими факторами при разработке правительственных мероприятий и новой экономической теории означает лишь близорукость в понимании взаимосвязей экономического знания и фактов хозяйственных изменений. Учет исторической специфичности экономического знания, по сути дела, означает необходимость приведения в соответствие квантифицированного историческими этапами развития теоретического знания и квантифицированных мероприятий экономической политики в силу того, что цели и инструменты, используемые для их достижения, дискретны. Когда очередная порция экономического знания никак не согласована с тем, что на прак

тике реализует правительство, возникает фактор исторической специфичности, который, выступая критерием верификации, фактически обесценивает предлагаемое знание. В действительности мы имеем дело с парадоксальной ситуацией, когда необходимо дать оценку практическим результатам экономического развития и управления им, т.е. мероприятиям правительственной политики, и оценить, насколько адекватна теория. Вполне возможно, что предпринимаемая политика в конкретных условиях была неэффективной, тогда экономическое знание - теория, служащая основой подобной политики, - не должно пострадать, если отсутствовало некое точное соответствие предлагаемым теоретическим установкам.

Неоклассическая экономика (теория) формирует взгляд на развитие, начиная с изучения поведения индивида и условий выбора, который тот осуществляет. Затем на основе исследования способов взаимодействия индивидов (микроэкономика) и выделяя особенности такого взаимодействия - закономерности (формулируя законы) выстраиваются модели экономического общества на основе агрегирования различных величин и использования способов измерения, составляющих статистику национальных счетов. Таким образом, представители мэйнстрима берут за начало отсчета индивида, его реакции, предпочтения, выбор и далее на основе этой предпосылки развивают анализ. Получается, что индивид - главный, он действует вне истории, вне технологий, вне общества - институтов. Однако наблюдается совершенно иное - и данное обстоятельство не может не учесть реалистичная экономическая теория (знание) - системы правил выступают регуляторами функционирования индивидов и общества в целом. По этой причине в качестве точки отсчета удобнее взять существующее общество, точнее, его агрегированную модель, и изучить реакции индивидов на заданные параметры-ограничители, в качестве которых требуется рассматривать институты. Безусловно, такой подход не вписывается в неоклассические позиции и является сугубо институциональным. “Их отклик на эти правила, в той мере, в какой индивидуумы подчиняются им, дает экономические результаты, которые должны характеризовать общество. Материализованные результаты будут стимулировать политические процессы в обществе, направляя их на изменение правил игры”[26].

Каждый этап экономического развития с точки зрения истории экономики представляется не только в виде характерных технологических возможностей, задающих определенный уровень жизни, но и состоянием экономического знания об этих и других возможностях экономики и государственной политики. Интересно, что знание, экономический инструментарий и модели изменяются с ходом экономической истории обычно в сторону усложнения, то же происходит и с технологией. Но, по существу, неизменными остаются две вещи - это используемые для этого ресурсы, главным образом энергетические и минеральные, а также мероприятия экономической политики, которые в части своей формулировки практически не меняются. Правда, нужно отдать должное, что экономическая политика становится все более детализированной и поэтому диверсифицированной.

• * *

Сейчас уместно задать такой вопрос: меняется ли с ходом истории идеологическая основа экономической политики, поскольку, как было отмечено нами выше, базисные экономические институты претерпевают в долгосрочном аспекте существенные изменения? Было бы оправданным считать, что этим изменениям должен подвергнуться институт идеологии экономической политики. Примечательно, но институт идеологии, распространяющий влияние на экономическую политику, в своей основе остается неизменным, с течением времени происходит лишь своеобразная передача власти от одного полюса известной идеологической дихотомии “государство-рынок” или “справедливость-эффективность” к другому. Мне думается, что сохранение этого института в неизменном виде - это самое большое заблуждение за всю экономическую историю современных промышленных обществ, когда правительственная политика не выходит из рамок названных дихотомий, подтверждая стабильность идеологического влияния, превращенного в устойчивый стереотип поведения разработчиков экономической политики. Подводя настоящую главу к завершающей фазе, остановимся на этом подробнее, сопроводив изложение некоторыми примерами планирования и реализации экономической политики в отдельных странах, находящихся на разных континентах, в начале XXI в.

Современное капиталистическое общество характеризуется крайней неравномерностью в распределении капитала. Так было и 100, и 200 лет назад. Ничего с тех пор в этом смысле не измени

лось, если не сказать, что концентрация капитала, или, иными словами, уровень сосредоточения его в руках ограниченного числа лиц, заметно возросла. Если это так, в чем сомневаться не приходится, то возросло неравенство в обладании средствами производства, и оно, по всей видимости, значительно превосходит те уровни неравенства по доходу, которые символизирует коэффициент Джини. Экономисты не могут точно сказать, в какой мере неравномерность распределения средств производства и личного дохода отражает неравномерность способностей людей, а в какой - является отражением действующей системы институтов, делающих возможным такое распределение и концентрацию. Отдача на вложенный капитал и ресурс, а также величина получаемого дохода символизируют экономистам экономическую эффективность, а величина социального расслоения представляется ими как некий показатель того, насколько справедливо данное общество. Я понимаю условность такого подразделения, однако рынок почему-то связывают с понятием эффективности, а государство воспринимают как инструмент, обеспечивающий справедливость. Поэтому и вопрос относительно идеологических предпочтений сводится к рассуждениям вроде: необходимо “больше рынка” или усиление “государственного вмешательства”, имея в виду “государственное регулирование”. Сторонники либеральной экономики обычно утверждают, что необходимо создавать конкурентный свободный рынок, который признается согласно теоретическим схемам неоклассического типа эффективным, потому что поощряет самого удачливого и способного. В этом случае справедливость обеспечивается тем, что общество имеет моральные обязанности перед теми, кто менее удачлив. Этим людям обеспечивается минимум благ, но признается, что они даже потенциально не могут воспользоваться институтами так называемого свободного рынка, хотя формально имеют такие же права, как и удачливые агенты. Консервативная логика еще более категоричная - увеличение производительности, эффективности и выпуска на основе современных технологий позволяют капитализму развиваться. Значит - это залог успеха, который достигается рыночной организацией экономики, а неравенство лишь сопровождает этот процесс и даже в определенной степени его обеспечивает, т.е. неравенству мы обязаны таким успехом в развитии.

По этим точкам зрения можно предложить несколько возражений. Существует, разумеется, и противоположная точка

зрения, называемая “градуалистской”, согласно которой рынки обладают неэффективностью, которая может быть устранена только государственным вмешательством. Хотелось бы сразу сказать, что все три позиции связаны с отсутствием подлинного понимания того, что есть экономика, что есть рынок и государство. Экономисты, таким образом, пытаются придумать искусственные конструкции, с помощью которых предполагают объяснить происходящее и сделать выводы относительно будущего. Видимо, столь ущербные и не вполне обоснованные модели не позволяют продуктивно решать аналогичные задачи.

Итак, предложим несколько важных противоположных аргументов. Первый из них правового свойства. Бедные слои населения в условиях формальной экономической демократии имеют абсолютно равные права с богатыми, регулирующие как бытовые условия их существования, так и возможности хозяйственной реализации. Если богатство в обществе ассоциируется с удачливостью и успешностью, т.е. связано с положительной оценкой вклада субъекта в общественное производство, тогда бедность является побочным продуктом и отрицательным результатом. Казалось бы, поскольку отрицательную сторону явления или процесса ликвидировать невозможно, так как иначе нельзя будет идентифицировать положительную, а также если этот отрицательный результат выступает закономерным итогом развития, постольку бедность можно признать имманентным признаком высокоэффективной рыночной экономики. Тогда почему же правительства различных стран мира финансируют борьбу с бедностью, проводят соответствующую политику доходов и их распределения, если это явление, судя по всему, будет существовать всегда? Явно лучшим исходом для общества и его правительства было бы не бороться с бедностью, а сделать ее невозможной. К сожалению, экономические структуры и оценки таковы, что относительно высокого дохода всегда существует и более низкий Доход, то же относится к объему владения собственностью, другими активами и т.д. Поэтому относительная бедность всегда будет существовать, представляя, по-видимому, имманентный порок рыночной системы. Однако масштаб этой бедности, число вовлеченных в нее людей и разница в доходе между самыми богатыми и бедными есть предмет творческого, теоретического и практического рассмотрения. Вне всякого сомнения, экономическая политика должна задавать экономику, создавать экономику, проектируя разницу в доходах, которая социально приемлема.

Эта разница должна быть такой, чтобы не подавлять социальную мотивацию, не увеличивать социальное напряжение в обществе, а общественные институты в идеале должны исключать варианты случайного обогащения.

Я отдельно в последующих главах остановлюсь на целях, функциях и задачах такой экономической политики. Но сейчас определенно необходимо сказать, что экономическая политика должна исходить из наличия фундаментальных факторов (вопросов), создающих экономические структуры, другими словами, воздействие на экономику правительства требуется планировать исходя из постановки структурных задач. В этом случае управление хозяйством осуществляется за счет влияния на взаимосвязанные параметры, на их соотношение и направлено на формирование структуры экономики. Справедливо иметь разницу между наиболее бедными и богатыми людьми не более, скажем, чем 1:5. Это обусловлено тем, что индивидуумы превосходят по способностям друг друга не более чем в 2-3 раза, но не в 20-50 раз, а по сравнению с финансовой элитой - в 100 или в 1000 и более раз, каковой является разница в получаемом личном доходе. На сегодняшний день в мире разница в доходах, конечно, не отвечает разнице в способностях людей и вкладу их в экономику. Однако что считать справедливым, какое распределение? Если полагать справедливым заработанный людьми доход в условиях существующих социальных институтов и правовых норм, тогда имеющееся и притом любое неравенство будет оправданным и защищенным законом. Если же считать справедливой ситуацию, когда доход отвечает способностям, личной трудовой отдаче и инициативе и общество институциональными изменениями ограничивает возможности для увеличения разрыва и даже наоборот создает инструменты, постоянно воздействующие на его сокращение, тогда тоже будет присутствовать какое-то неравенство по уровню благосостояния, но оно не будет слишком большим.

Однако неравенство по уровню дохода, хотя и является основной формой социального расслоения, определяющей очень многие социальные процессы, тем не менее не является единственной формой. В частности, очень серьезная форма неравенства - это неравенство в реализации и соблюдении прав, в обладании эксплуатационным механизмом, который позволяет одним присваивать незаработанную ренту, лишая аналогичной возможности других экономических агентов. Одновременно у экономистов нет вразумительного ответа по поводу того, почему эффек

тивное не есть справедливое, на каком основании разделены эти понятия. Что касается практики применения дихотомий, то уже в этом случае она точно искусственная, не продиктованная аналитической необходимостью, а являющаяся отражением идеологических стереотипов в науке. Экономисты вводят представление об эффективности как об отдаче на вложенный ресурс и полагают, что рынок обеспечивает такое распределение ресурсов и доходов, что такая отдача становится оптимальной. Но рынок социально инертен, для него не существует понятия проигравшего в социальном смысле как обездоленного, которого необходимо пожалеть и компенсировать ему потери, если эта “обездоленность” является следствием физического недостатка или молодого либо пожилого возраста. Рынок не видит возраста, не видит физических недостатков, но почему экономисты вправе тогда полагать, что он видит наилучший результат. Этот результат зависит от многочисленных факторов, включая начальный монетарный диапазон субъекта, осуществляющего выбор в условиях конкретного рынка, взаимосвязанности разных рынков и даже от доли людей молодого и пожилого возраста, а также недееспособных в структуре населения рассматриваемого общества. Насколько будет эффективен рынок, если в обществе будет 20% молодежи, не умеющей трудиться, 40% стариков, 15% недееспособных и еще некая доля преступников, содержащихся в исправительных учреждениях, например, 5%? С позиции формального определения эффективности создаваемые этими группами рынки могут быть эффективными, приносить довольно неплохую отдачу на вложенный ресурс, однако ограниченная деловая активность этих групп будет обеспечивать относительно низкую величину вложений и такой же ограниченный доход, так что разница будет положительной и отношение будет выглядеть приемлемо. При этом иная траектория развития выбрана быть не может, инновационная активность такой структуры обычно низкая, и в конце концов условная эффективность приведет к постепенной деградации подобного общества. Следовательно, эффективность рынка не есть эфемерная эффективность абстрактной модели равновесия спроса и предложения или примитивного алгоритма расчета эффективности как доли превышения разницы дохода и затрат к первоначально вложенному ресурсу. Она зависит от эффективной организации социальных структур в широком смысле, потому рыночная форма, в виде которой эти структуры взаимодействуют, воспроизводится ими же в зависи

мости от потребности в такой форме и в наиболее удобном для них виде.

Так и задается эффективность рынка, она не существует сама по себе. Но социальным структурам известны и представления о справедливости, и они вряд ли сводятся к созданию компенсаторного механизма для тех, кто не может воспользоваться благами так называемого свободного рынка, который существует только в придумках экономистов. Рассмотренный пример экономики общества, где преобладают недеятельностные группы, показывает, что такое общество вряд ли сумеет создать продолжительную систему компенсаций. Подобные взаимосвязи, известные в теории развития как порочные “круги бедности”, обрекали отдельные страны на продолжительную социальную отсталость. В этих странах формально существует рыночная экономика, но они не могут вырваться из перманентных проблем, порождаемых неэффективной экономической и социальной структурами. Неэффективные структуры, как правило, являются и наименее справедливыми. Под понятием справедливости, видимо, можно понимать не простое зарабатывание дохода в соответствии с возможностями, предоставляемыми рынком, но и такое его распределение, которое бы сокращало неравенство по уровню дохода, по возможностям реализации прав и доступа к важнейшим социальным функциям и технологиям. И справедливость, и эффективность являются динамическими категориями, представления о них изменяются, как и содержание понятий. Но это составляет субъективное восприятие данных терминов и отражает, по существу, идеологическое изменение, изменение в общественных представлениях. А что касается нашего контраргумента, то он уже доказательно прозвучал, за исключением одного момента. Никто не мешает экономистам в своих аналитических системах не противопоставлять эффективность и справедливость, а объединить их. Действительно, эффективное не может быть несправедливым, иначе просто нет пользы от такого представления об эффективности. Экономика может расти, что является в какой- то мере показателем эффективного развития, но этот рост может увеличивать тяготы жизни и не приносить удовлетворения ее гражданам. В таком случае этот рост нельзя признать справедливым. Вообще оба понятия детерминированы институтами, поэтому и возникает разноголосица в их представлении, затрагивающая и область теории. Далее, рассматривая вопросы эффективной экономической политики, еще раз коснемся этого цен

трального вопроса экономической науки, продолжающего быть нерешенным.

И последнее, что хотелось бы здесь отметить. Если рынок эффективен, тогда почему государство в лице правительства, являясь, кстати, активнейшим субъектом этого рынка, признается менее эффективным? Мне возразят: смотря в чем, в сделках, например, рынок эффективнее при создании частных благ. Да, возможно, это и так, но рынок практически вообще не способен создавать блага общественные. Можно сказать, он совсем на это не способен, поскольку не является материальным объектом, а умозрительной конструкцией, в то время как создает блага конкретная фирма либо частное лицо, собственник. Но государство имеет в своем распоряжении так называемый государственный сектор, почему же невозможно обеспечивать эффективность его функционирования? Конечно, проще раздать собственность в частные руки, сократив размеры госсектора, чем придумать инструменты и организационные формы, обеспечивающие его эффективное функционирование.

В этой аргументации я не пытался опровергать сторонников того мнения, что государство неэффективно, а рынок эффективен. Мне достаточно было задать один вопрос, ответ на который отсутствует у представителей приведенной позиции. Безусловно, данная позиция не имеет точных теоретических доказательств своей адекватности, поэтому и точного ответа не существует, аргументы сводятся к апелляции к какому-то рыночному опыту и к тому, что история что-то доказала и показала. Однако это не более чем идеологические измышления сторонников системы, обеспечивающей одним богатство и наследование собственности, а другим - наемный труд и относительную бедность.

Второй аргумент экономического содержания. Рассмотрев начальную точку, в которой находится экономика, можно уверенно утверждать, что в этой точке доходы распределены крайне неравномерно и не соответствуют вкладу индивидов в развитие экономики. Хотя в этом можно усомниться на примере корпорации Б. Гейтса, которая сильнейшим образом воздействует на развитие современного глобального мира. Действительно, обладание многомиллиардным состоянием и значительными активами, размещенными в недвижимости, позволяет осуществлять инвестиции стратегического характера и определять, задавать монетарные диапазоны, возможности развития отдельных стран. Такой вклад, уже в виде обратной функции, можно посчитать

соответствующим, хотя он не снимает вопросов относительно то- го, как стало возможным накопление богатства в руках одного, пусть и очень талантливого, человека состояния, равного ВВП или бюджету государств, насчитывающих десятки миллионов человек. Однако реализация социальных функций каждого индивида, доступ к ним выступают функцией приобретенного и неравномерно распределенного дохода, потому что в условиях рынка создан режим оплаты за каждое, включая образование и здравоохранение. Поэтому уровень образованности становится функцией дохода, уровень продолжительности жизни или доступ к совершенным медицинским технологиям также есть функция дохода. А вот доход в свою очередь определяется институтом рынка, возможностями его использования, что также зависит от первоначальной структуры распределения личных доходов и благосостояния в целом. Следовательно, с экономической точки зрения противопоставление эффективности и справедливости неправомерно. Таким образом, решение проблемы сводится к институциональным модификациям режима справедливости и благосостояния и оценок эффективности рыночных - коллективных и индивидуальных - действий. Институциональные воздействия составляют еще один важнейший инструмент экономической политики, роль которого резко возросла, как и значение опыта использования, после осуществления трансформации экономик стран Восточной Европы и бывшего Советского Союза, реформ в странах Латинской Америки.

Третий аргумент сводится к тому, что информационная экономика требует новой этики, новых моральных оснований. Концентрация капитала и неуправляемый саморегулирующийся рынок не уберегают от колоссальной неэффективности и последующего краха экономических структур. Такая участь постигла с виду благополучную компанию “Enron Согр”. А страховой фонд долгосрочного управления капиталами, созданный согласно модели, предложенной нобелевскими лауреатами по экономике 1997 г. Р. Мертоном и М. Шоулзом, профункционировал два года и затем в 1998 г. потерпел молниеносный крах с издержками в 4 млрд долл. Как оказалось, теоретические модели, получившие высшую оценку среди академических специалистов, не могут уберечь от кризиса.

Видимо, причины кроются не только в человеческом факторе и нестабильности рынка как формы организации, но и в том, что агенты получают, намеренно или нет, неточную информа

цию о риске. Помимо всего этого присутствует и эффект перекладывания рисков на агентов, которые напрямую не вовлечены в конкретную рыночную трансакцию либо могут быть участниками сделки. В результате образуются секторы экономики более рискованные, нежели другие сферы инвестирования, и структура экономики может быть деформирована за счет данного фактора. Подобное перекладывание рисков подрывает национальную безопасность или безопасное развитие конкретных секторов хозяйства, которых касаются названные изменения. В итоге возникают перекосы в развитии, которые требуют очень длительного времени на устранение. В данном случае переложенный на вторую или третью сторону риск можно воспринимать как дополнительные издержки, от которых желает избавиться первая сторона. Это внешняя экстерналия, причем особого свойства, так как ее положительная или отрицательная сторона зависит от реакции на этот дополнительный переложенный риск воспринимающего его агента. Например, чрезмерные риски, существующие и воспроизводимые действующей системой институтов в России, делают практически невозможным в настоящее время развитие инновационной составляющей промышленности. Причина в недостаточной обеспеченности промышленности кредитом. Для получения банковского кредита на инновационный проект требуется показать банку величину получаемой прибыли в течение предыдущего года, получить двойной залог и показать равномерность месячного оборота. Безусловно, если бы подобная система требований существовала в США, инновационное развитие было бы просто невозможным. Ни одно инновационное предприятие не сможет обеспечить равномерность месячного оборота, получить необходимый заем, поскольку новые приборы и оборудование устроены как опытное производство, мелкосерийное, а именно в таких подразделениях создаются фундаментальные прорывы и продукция нового технологического уровня. К тому же фирма в России должна просуществовать один год, прежде чем банки выдадут ей кредит. А каким образом эта фирма будет данный год функционировать без оборотных средств - остается неясным. Банки это не волнует, они отвечают за свою функцию и подчинены функционально Центральному банку, который определяет не только процентную и кредитно-денежную политику в стране, но и создает и задает правила работы коммерческой системы банков. При этом банки в России строят себе новые здания, создают и укрепляют собственную инфраструктуру и

избегают рисков рассредоточения своих средств, связанных с вложением в рисковые инновационные проекты и в организацию фирм-инноваторов, внедряющих результаты фундаментальных исследований. Эти риски перекладываются на промышленность, которая просто физиологически не может реализовывать новаторские задачи, проекты даже в условиях экономического роста и благоприятной конъюнктуры, потому что не обеспечена в должной мере кредитом по рассмотренным выше причинам.

Моральная этика капитализма вплотную связана с понятием риска и вознаграждением за него. Однако если с развитием информационной, так называемой новой экономики, претерпевает трансформацию сам риск как институт и настрой индивидуального поведения на него. По-прежнему рынок капитала связан с риском, однако финансовые рынки стали более централизованными, подверженные влиянию новых инициатив, которые стирают, точнее, не могут пока обеспечить четкого разделения понятий допустимого и недопустимого риска. В неопределенности должна присутствовать и определенность: агенты должны знать, принимая решение об инвестировании в акции или в какие-либо компании, на какой риск они рассчитывают, с каким риском готовы согласиться и принять. Эта проблема равносильна следующей постановке вопроса: на какие потери согласны агенты в случае неудачного выполнения проекта или изменения ситуации на рынке?

Видимо, можно утверждать, что риск является порождением действующих институтов, организующих рынки. Поэтому риск также требует организации, хотя бы на уровне моральных принципов, по поводу которых в обществе возникает согласие. В качестве таких исходных принципов предложим следующие.

1. Добровольность в принятии риска, особенно при осуществлении инноваций и росте, причем риск должен быть желаемым (приемлемый риск) и соизмеримым, т.е. агент должен мочь сопоставить риски различных выборов или исходов. Такой риск должен поощряться как можно большим числом социальных институтов, и в обществе должен существовать необходимый контроль за наиболее рискованными сферами и выявляться области допущенных ошибок. Иными словами, агенты могут и должны за вклад в экономический рост получать вознаграждение, соразмерное этому вкладу. Такая идея выглядит как премия за вклад в развитие общественного производства в советской системе.
2. Транспорентность в осуществлении трансакций, заключении сделок, установлении правил игры, по возможности исклю

   чение оппортунистического поведения, которое способствует возникновению спонтанного риска, который перераспределяется между агентами непредсказуемым образом, создавая хаос.

В связи с тем, что новая экономика предполагает информацию в виде фактора производства и продукта, который, впрочем не всегда, обладает потребительной стоимостью (информационный хлам), широкое распространение приобретают формы поведения, связанные с обманом, утаиванием информации или целенаправленным искажением данных. А это, чтобы общество и хозяйственная система сохранили устойчивость, требует расширения влияния моральных принципов, уточняющих и понятие риска. Моральные принципы позволяют осознавать риск, быть готовым к нему. В условиях инновационной экономики данное обстоятельство приобретает совсем иное определяющее значение. Например, акционеры компании “Enron” были, по существу, обмануты, т.е. получали намеренно искаженную информацию о долгах и прибылях фирмы. Такую ситуацию можно назвать моральным ущербом, поскольку представители бизнеса имели более точную информацию, нежели рядовые акционеры. Продавая свой бизнес мелким инвесторам или акционерам, владельцы созданного ранее рискованного бизнеса ведут себя подобно вторичному рынку “лимонов”: они знают причину продажи - это уход от высокого риска развития предприятия - и перекладывают моральный вред на другого агента-покупателя, поскольку тот подвержен информационной асимметрии.

3. Исключить перекладывание риска на третьих агентов, т.е. вывести понятие риска из категории внешнего эффекта (экстерналии). В случае не исключения будет наблюдаться ситуация, очень напоминающая пример с пастухом и земледельцем, когда экономия расходов на то, чтобы оборудовать изгородь, оборачивается ущербом для земледельца в результате вытаптывания посевов свободно перемещающимся скотом, к выращиванию которого земледелец не имеет и не желает иметь какого-либо отношения. Экономическая ситуация на рынках не может быть абсолютно неопределенной, потому что степень неопределенности не должна быть бесконечной, иначе это бифуркационное состояние, делающее продуктивный бизнес и создание новых технологий невозможным. Перекладывание риска равносильно тому, что какому-то человеку подбросили чужого ребенка младенческого возраста, а сам этот человек имеет уровень доходов, который обеспечивает только его и не может обеспечить еще и

   ребенка, к тому же нематериальные издержки, связанные с затратами на воспитание, обучение, явно не вписываются в стратегические жизненные планы данного субъекта. Это вынуждает человека брать на себя те риски, на которые он не рассчитывал и которые он не хотел обнаружить. Кроме того, испытывается неприкрытое принуждение, которое не может поощряться, если эффективно работает институциональная система.

4. Субъекты, обладающие большим богатством, владеющие средствами производства и приобретающие больший доход по сравнению с другими, должны осознанно быть готовыми к восприятию больших рисков. У этих слоев граждан обычно и имеющиеся в их распоряжении средства защиты или страхования рисков значительно шире. Однако возникает закономерный вопрос: почему богатые должны рисковать в большей степени? Если вода в стакане налита до краев, то она наверняка выплеснется даже при не очень сильном внешнем воздействии, особенно если сравнивать с тем, когда стакан наполнен наполовину. Известно, что богатые люди часто занимаются благотворительностью. Что это означает с экономической точки зрения? Фактически они расширяют монетарный диапазон относительно бедной системы и расширяют ее возможности. Благотворительность выступает условием, согласно которому потраченные деньги не будут возвращены. Иными словами, отдача от таких вложений нулевая, а риск, следовательно, бесконечно большой. Богатые поступают так потому, что они обладают мощным страховочным поясом в виде располагаемых активов и поэтому лучше готовы к неопределенности. Но что же толкает их на совершение благотворительного акта? Во-первых, какую-то роль играет моральный аспект, во-вторых, богатые, вследствие наличия хорошей страховки в виде имеющегося капитала, обычно идут на довольно рисковые вложения по сравнению с относительно бедными, которые испытывают эффект всеобъемлющего страха и лишены материальной основы для того, чтобы пойти на повышенный риск. Однако при стимулировании богатых открыто идти на большую долю риска можно попасть в ситуацию, когда разрыв в доходах еще сильнее возрастет. Причина банальна - инвестиции с большей долей риска приносят и большую отдачу, и богатые становятся богаче. Инвестиции в прорывные научные направления и развиваемые на их основе технологии являются перспективнейшим объектом для осуществления вложений. США, вложив в начале 1990-х годов в

современные электронные и информационные технологии, получили к концу десятилетия значительный рост экономики и как следствие увеличение разрыва в доходе между США и бедными странами15.

5. Экономическая политика, поскольку она предполагает принятие решений и осуществление конкретных действий, выбор целей, инструментов их достижения и необходимых ресурсов, определение и выбор траектории развития, постольку представляет собой объект риска. Именно экономическая политика является тем общественным благом, которое, как, впрочем, и риск, обнаруживает внешний эффект, но если по характеру риска и обстоятельствам, связанным с его переносом на других агентов, можно еще судить о знаке внешнего эффекта, то знак экстер- нальности экономической политики определится исходя из оценки эффективности ее результатов. Если издержки или провалы этой политики перекладываются на общество, экономическую систему в целом, тогда политика выполняет функцию отрицательной экстерналии, если хозяйство приобретает дополнительный импульс развития от внедрения правительственной программы и реализации системы макроэкономических мероприятий, то речь позволительно вести о положительном внешнем эффекте (экстерналии). Таким образом, необходимо постоянно взвешивать плюсы и минусы экономической политики, предпринимая попытки интерпретации результатов, как на продолжительных, так и краткосрочных интервалах времени. Только учет всех последствий и эффектов позволит дать хоть сколь-либо вразумительную оценку эффективности экономической политики. Здесь недостаточно достижения установленных целей, потому что и цели могут быть неверно поставлены, а также могут быть установлены таким образом, что их достижение может быть нецелесообразным или в полном объеме невозможным.

Российский макроэкономический эксперимент 1990-х годов с наглядностью доказал свойство экономической политики как отрицательной экстерналии - реноме реформаторов в качестве своеобразного модного бренда использовали многие политические силы, приобретая за счет этого власть, а вот ущерб от ошибок и даже от достижения целей, которые ими устанавливались, распределялся между членами всего общества неравномерно и был очень значительным. Моральным принципом должно стать

15 A New Economy Needs a New Morality // Business Week. 2002. 25 February. P. 46.

83

желание и возможность сокращения величины отрицательных эффектов и увеличение положительных.

Новая экономика приводит к необходимости пересмотра моральных основ и применения их в политике. Слепое противопоставление эффективности и справедливости не является на настоящий день удовлетворительным. Повышаются требования к регулированию риска и увеличению безопасности, что может быть достигнуто снижением неопределенности. Инвесторы, наемные работники должны иметь гарантии страхования не хуже, чем владельцы капитала, которым размер капитала позволяет рисковать. Это способно повысить стабильность новой экономики. Открывшиеся с новым историческим этапом развития обществ обстоятельства приводят к изменению подходов в области экономической политики и знаний обо всех процессах функционирующего хозяйства.

Надеюсь, проведенный анализ наглядно убеждает, как с ходом истории и развития экономики усложняется хозяйственный процесс, требуя соответствующих изменений в разрабатываемой экономической политике, нуждающийся в новом объяснении экономической реальности, т.е. в новых знаниях. Приобретенное на основе наблюдений, прошлого и настоящего опыта знание об экономике позволяет выстроить более точные аналогии, конструкции, модели и применить их на практике. В этом и состоит специфика влияния исторического процесса на само знание и экономику. Вместе с тем это нисколько не снимает, но даже еще и усложняет, имеющиеся в экономической науке методологические проблемы. И без их учета невозможно создать действенную теорию экономической политики, подобную кейнсианской, а также передаточный механизм политики, проводимой правительством. Кстати, кейнсианская теория, представляя собой теорию макроэкономической политики, не была связана с подходами планирования - разработки экономической политики и реализации ее конкретными организационными структурами, что нашло отражение в подходах Я. Тинбергена, Р. Лукаса, а затем Р. Манделла. Однако система Р. Лукаса строилась на критике подходов предшествующих исследователей и введения представлений об ожиданиях, которые подразделялись на адаптивные и рациональные. Развитие этого направления привело к тому, что правительство в большинстве случаев бессильно в области экономической политики и имеет серьезные ограничения на проведение экспансионистской политики кейнсианского толка.

Что касается Р. Манделла, то его предметом стала открытая экономика в условиях равновесия и валютно-финансовой дестабилизации - отклонения от равновесия, причем исследовалась взаимосвязь валютной и кредитно-денежной политики и ее влияние на совокупный объем выпуска и занятость. Фактически эти идеи основывались на общем макроэкономическом подходе Дж.М. Кейнса и тех модификациях, которые внесла монетаристская чикагская школа во главе в патриархом М. Фридменом.

Интересно отметить другое - макроэкономические концепции, созданные западными экономическими школами и удостоенные в последней трети XX в. высоких научных наград, либо в наиболее общей форме (как у М. Фридмена), либо вообще никак не учитывали и не рассматривали такую категорию, как национальное богатство и благосостояние. Вряд ли вызовет большие сомнения тот факт, что именно это понятие должно быть в центре макроэкономических дискуссий, составлять предмет методологических споров о том, как его учитывать, измерять, включать в анализ экономической политики. Национальное богатство формируется десятилетиями и столетиями, а макроэкономическая политика ориентирована на короткий срок и должна дать результат в обозримой перспективе, а для правительства - в масштабе перспективы его переизбрания. Но эта категория (богатство) составляла цель обществ еще какие-то два столетия назад, в эпоху меркантилизма, и была очень веским аргументом для правительств и своеобразным руководством к действию. Что же происходит с этим понятием в настоящее время, и является ли оно до сих пор важным аспектом методологических дискуссий? В описании данной категории, с точки зрения современной науки, вроде бы нет серьезных разногласий, исключение составляют лишь методы измерения и учета изменения национального богатства. Однако по-прежнему актуальной остается задача вовлечения крупных агрегатов в макроэкономический анализ и в экономический анализ вообще, особенно при разработке теории экономической политики.