ЭВОЛЮЦИЯ СУБЪЕКТИВНОЙ ШКОЛЫ

Идейное влияние австрийской школы падает. Учение Бем-Ба- верка и Визера представляет наивысшую точку, достигнутую австрийцами. Дальше развитие этой экономической теории приостановилось.

І

большее количество теоретических работ за последние 25 лет, несомненно, падает на долю экономистов, примыкающих прямо или косвенно к позиции математической и англо-американской школ. Нужно отметить, что среди отдельных представителей непоследовательного субъективизма мы, в свою очередь, имеем тенденцию в сторону усиления эклектизма, с одной стороны, ослабления психологизма, с другой стороны. Обе эти тенденции идут рядом и развиваются параллельно, хотя, с первого взгляда, они противоречат друг другу. Теория ценности подменяется теорией цены. Последняя сводится к целому ряду разнородных факторов, среди которых имеются такие, которые сами определяются существующим уровнем цены. Психологические моменты проникают в теорию лишь в той форме, в какой они отражаются в категории платежеспособного спроса. Самостоятельное исследование потребностей и построение теории полезности, независимой от теории спроса, признается делом совершенно ненужным.

В качестве иллюстрации новейшей тенденции буржуазной политической экономии можно привести теорию кривых безразличия Парето. Парето считает возможным начинать анализ непосредственно с рассмотрения кривых безразличия. Последние являются графическим выражением различных комбинаций двух данных товаров, которые (комбинации) безразличны для нашего субъекта, т. е. последний никакого предпочтения не оказывает одной комбинации по отношению к другой. Параллельно с кривыми безразличия Парето строит также кривые предпочтения, изображающие те комбинации данных благ, которые имеют неодинаковое значение для субъекта.

Еще последовательнее отрицание необходимости психологического обоснования теоретической экономии проведено у Шумпетера, Последний считает, что всякие попытки психологического обоснования теории стоимости выходят за пределы теоретической экономии, «Кроме того, попытка обоснования гипотезы ценности заводит в области нам, экономистам, чуждые, а именно в области психологии и физиологии. Исходят из потребностей: и определяют экономические блага как вещи внешнего мира, стоящие в причинной зависимости к удовлетворению первых. Из относительной интенсивности потребностей обменивающихся хозяйствующих субъектов выводят меновые отношения, и с этой целью законы оценки устанавливаются на основе психологических наблюдений. Утверждают, например, что по мере насыщения потребность в дальнейшей пище уменьшается, и поэтому насыщенный индивидуум готов- платить за каждое дальнейшее количество пищи лишь все более низкую цену.

Шумпетер отвергает обе возможности установить природу и интенсивность наших требований, В первом случае, т, е, если судить о потребностях хозяйствующего субъекта на основании его действий, например, цены, которую он согласен уплатить за данный товар, получится заколдованный круг или тавтология, «Если мы скажем, что некто предлагает за что-нибудь большую сумму, чем некто.другой, потому что он эту вещь выше ценит, то этим ничего'не объясняется, ибо мы о его чувстве оценки заключаем только по тому, что он предлагает более высокую цепу» 38, Во втором случае, т, е, если исходить из интроспекции, мы получаем возможность судить лишь о законах изменения наших потребностей. Но психический мир других людей остается для мепя книгой за семью печатями. По отношению к изучению потребностей других субъектов я не могу применить метода интроспекции. Ибо, если я пожелаю вообще оценить результаты интроспекции, то я вынужден сделать допущение, что процессы оценки у всех других людей протекают так же, как и у меня» 39.

33 Шумпетер считает совершенно излишним входить в рассмотрение природы наших потребностей. Он предлагает начинать непосредственно с описания хозяйственной деятельности индивидуума. Если мы у данного субъекта спросим, какую цену он согласен дать за данное количество товара, то получим совершенно определенный ответ. С изменением количества предлагаемых товаров будет меняться и цена, которую наш субъект согласен уплатить за данный товар.

В русской буржуазной экономической литературе отрицание психологического анализа защищается JI. Юровским. Весьма интересно, как Юровский объясняет распространенность и популярность (среди буржуазных экономистов) психологического обоснования теории ценности. «Если, тем не менее,— пишет он,— психологическое обоснование учения о ценности — цене пользуется столь широким распространением и „завоевало мир“, то это происходит потому, что в чисто психологической форме учение о факторах спроса и предложения поддается песравненно более популярному, скажем, более наглядному изложению, чем без нее» 41. Юровский, таким образом, отводит психологическому анализу более чем скромную роль в общей системе теоретической экономии. Из метода исследования, из основного метода построения экономической теории, психологический анализ превращается в своеобразный педагогический прием, в средство популяризации экономических истин. Из области научной методологии психологический анализ переносится в сферу методики. Из базы теории ценности психологическое обоснование превращается в маленький придаток, который без большого ущерба для развития научной теории может быть отброшен. Такова судьба столь хваленой психологической теории, sic transit gloria mundi [так проходит земная слава]!42 Новейшая эволюция субъективной школы (главным образом математической) представляет собой весьма интересное и симптоматическое явление. К сожалению, во всей экономической литературе мы не встречаем никаких попыток объяснить эту эволюцию.

Отказ от психологического анализа потребностей тесно связан с отказом от попытки дать законченное объяснение цены, которое не базировалось бы на учете других цен (сам термин ценности устраняется рядом экономистов, как Парето, Касселем, Лифма- ном). В связи с этим отпадают поиски таких ценообразующих факторов, которые не зависят от цены (например полезности). Теория спроса и предложения выступает в самой откровенной форме. Анализ кривых спроса заслоняет собой анализ кривых полезности. Самостоятельному исследованию потребностей уделяется чрезвычайно мало внимания. В связи с этим проявляется тенденция у ряда субъективистов к отрицанию ценности как самостоятельной категории. Теория ценности подменяется теорией цены. Отрицание ценности не случайно, ибо, с одной стороны, субъективисты (в отличие от классиков) не видят принципиального различия между рыночными и нормальными ценами. С другой стороны, представители непоследовательного субъективизма (в отличие от австрийцев) отрицают существование таких факторов, которые регулируют цены, но не зависят от последних. Борьба против крайнего индивидуализма австрийской школы есть, по существу, борьба против попыток монистического каузального объяснения экономических категорий Австрийская школа, с точки зрения господствующего мнения, слишком много требует, пытаясь отыскать единое основание ценности. Субъективисты хотят сохранить теоретическое ядро австрийской школы — теорию спроса и предложения, отказавшись от максимализма этой школы. Этот факт (отказ от монизма, откровенный эклектизм), по нашему мнению, свидетельствует о глубоком декадансе новейшей буржуазной политической экономии.

В связи с этим встает другой вопрос: случаен ли процесс постепенного ослабления теоретического размаха буржуазной политической экономии, или он имеет свои глубокие основания? Маркс объяснял процесс постепенного разложения буржуазной политической экономии обострением классовых противоречий капиталистического общества. По мере углубления этих противоречий буржуазная экономическая наука становится служанкой господствующего класса и вместо объективного беспристрастного анализа капиталистической экономии дает апологию последней. Вульгарная экономия, пишет Маркс, «начинает особенно важничать как раз с того момента, когда политическая экономия сама разрушила, расшатала своим анализом свои собственные предпосылки, когда, следовательно, уже существует также и антитеза политической экономии в более или менее экономической, утопической, критической и революционной форме. Ведь развитие политической экономии и порожденные ею самою антитезы идет нога в ногу с реальным развитием присущих капиталистическому производству общественных противоречий и классовых битв» б0.

Эта основная причина деградации буржуазной экономической мысли действует, несомненно, в течение периода новейшего развития капитализма. Необходимо лишь отметить другую дополнительную причину, которая обостряет этот процесс деградации и придает ему своеобразные формы. Эта дополнительная причина заключается в эволюции капитализма, в деформации товарного производства, развитии монополистического капитализма.

В связи с этой эволюцией капитализма экономическое исследование значительно усложняется. Основные законы стихийного равновесия затушевываются и ускользают от взора наблюдателя благодаря ряду усложняющих моментов. В общем можно провести известную параллель между эволюцией буржуазной теоретической экономии и эволюцией капитализма.

Новейшая фаза капитализма ознаменована господством монополии, Но вместе с ростом последней ослабляется важнейший стимул технического прогресса. Капитализм вступает в стадию своего загнивания. Ослабевает стимул к понижению цен. Ослабевает то противоречие, которое делало капитализм прогрессивным фактором и о котором писал Маркс: «Так как относительная прибавочная стоимость растет прямо пропорционально развитию производительной силы труда, в то время как стоимость товаров падает в обратном отношении к этому последнему,— другими словами, так как один и тот же процесс удешевляет товары и увеличивает заключающуюся в них прибавочную стоимость, то этим самым разъясняется загадочность того факта, что капиталист, заботящийся только о производстве меновой стоимости, все время старается понизить меновую стоимость своих товаров,— противоречие, которым один из основателей политической экономии, Кенэ, мучил своих противников и по поводу которого они так и не дали ему ответа» б1.

Параллельно с процессом загнивания капитализма происходит и процесс загнивания буржуазной теоретической экономии, В основе ошибок субъективизма, свидетельствующих о декадансе буржуазной политической экономии, лежит неспособность последней справиться с теоретическим исследованием усложняющихся экономических форм. Теоретическое бессилие буржуазной политической экономии связано и с ее неспособностью к абстрактному анализу, выражающейся в том, что она не в состоянии выделить отдельные экономические формации, абстрагироваться От всех усложняющих и переходных моментов. Наше утверждение о неспособности к абстрактному мышлению может показаться парадоксальным, ибо при поверхностном изучении субъективизма получается впечатление теории, которая дает наиболее яркое применение абстрактного метода.

В самом деле, субъективисты пытаются дать универсальную формулу, которая охватила бы цены всех благ при различнейших условиях, причем эта формула выводится из анализа простейшего случая обмена. Первоначально предполагается наличие всего двух участников обмена и двух товаров. Количество имеющихся товаров предполагается постоянным. Проблема определения цен как будто упрощена в высшей степени. Затем начинаются всевозможные усложнения первоначальной формулы. Так, вместо двух лиц вводится п-ое количество лиц; вместо монополии вводится условие свободной конкуренции; предпосылка о постоянной величине запасов данных благ заменяется предпосылкой о переменной величине этих запасов и т. д. В результате элементарные формулы разверты: ваются все более и более. В формулы вводится ряд новых условий, например, категории издержек производства, капитала, прибыли ренты и т. д. Все время совершается переход от простейшего к более сложному. Поэтому теория субъективистов может считаться классическим примером применения абстрактного метода. Казалось бы, что субъективисты (в особенности австрийцы) доходят в своем увлечении абстрактным методом до последнего предела-возможных абстракций. В самом деле, они доходят до абстракции от общественных условий хозяйства (в теории субъективной ценности) до абстракции от самого производства, от исторических условий производства. Дальше, казалось, идти некуда. Австрийцы дошли до геркулесовых столбов абстракции.

Но в действительности, под этой слишком далеко идущей абстракцией скрывается совершенно противоположная тенденция. Фактически и теория субъективной ценности, и теория объективной ценности австрийцев и других представителей субъективной школы свидетельствуют об их неспособности создать совершенно абстрактную теорию какой-либо определенной экономической структуры или формации.

Возьмем первоначально теорию цены. Можно ли считать изолированный обмен тем случаем, который легче всего поддается объяснению? Можно ли сказать, что предпосылка о неизменности запасов благ упрощает экономический анализ. Есть ли переход от изучения монополии к изучению свободной конкуренции в то же время переход от простейших случаев к более сложным?

В действительности мы имеем дело с диаметрально противоположным процессом, ибо монополия представляет собой более сложное явление, чем свободная конкуренция. Всякая монополия предполагает два элемента: с одной стороны, конкуренцию между отдельными отраслями производства; с другой стороны, ограничение этой конкуренции в пределах одной производственной сферы. Элемент стихийного регулирования никогда не может быть элиминирован. Этот элемент выражается в форме влияния спроса на монопольную цену. И фактически, как мы видели, австрийцы и другие представители субъективной школы вынуждены ограничиться при объяснении цен ссылкой на теорию спроса и предложения. Между тем и спрос, и предложение всегда зависят от цены целого ряда товаров. В результате, избрав тот случай, где закон спроса и предложения играет доминирующую роль, представители субъективной школы оказались перед невозможностью построить законченную и последовательную теорию цены. Всякое объяснение цены на основании спроса (а такое объяснение всегда будет дано, если случай монополии превратить в исходный пункт анализа) неизбежно будет приводить к заколдованным кругам. Единственный исход заключается в выборе такого случая, в котором влияние спроса на средний уровень цен может быть приравнено к нулю и сброшено со счетов. Последнему условию удовлетворяет классический капитализм, для которого характерно господство свободной конкуренции и свободного воспроизводства, отсутствие препятствий к уравнению прибавочной ценности в среднюю норму прибыли. Теоретически этот случай наиболее простой, ибо он представляет наиболее последовательное выражение одного принципа, проявляющегося в рыночных ценах. Между тем монополия представляет собой переходный момент и сочетание различных принципов.

Та неспособность к строго абстрактному методу, о которой говорилось выше, проистекает у буржуазных экономистов в значительной степени из ограниченности их исторического кругозора. Поэтому они не могут уловить всего разнообразия производственных отношений, из которых складывается экономическая структура капитализма. Поэтому они пасуют при объяснении переходных форм капитализма. Элементы монополии и конкуренции имеются в любом капиталистическом обществе. Как указывает Маркс: «В практической жизни мы находим не только конкуренцию, монополию и их антагонизм, но также и их синтез, который есть не формула, а движение. Монополия производит конкуренцию, конкуренция производит монополию. Монополисты конкурируют между собой, конкуренты становятся монополистами... Синтез заключается в том, что монополия может держаться лишь благодаря тому, что она постоянно вступает в конкурентную борьбу» 43. Но этот дуализм особенно отчетливо выступает в эпоху новейшего капитализма, когда монополии получают особенно большое распространение. На этой почве возникает и развивается основное противоречие буржуазной политической экономии, состоящее в том, что эта экономия, с одной стороны, должна дать объяснение новой эпохи капитализма (монополистического), а с другой стороны, она неспособна выделить отдельные элементы экономики нового периода, имеющие различную природу, различную историческую значимость, являющиеся продуктами различных исторических эпох.

Субъективная школа своей методологией отрицает самую возможность теоретической экономии. Отрицая (в своих наиболее типичных теориях) возможность и необходимость причинного объяснения экономических явлений, она сводит на нет всякое объяснение. Признавая цены за данный факт, она аннулирует важнейшую задачу теоретической экономии. Но, подрывая теоретическую экономию вообще, субъективная школа подрывает и свое собственное основание. Поэтому процесс развития идей субъективизма есть вместе с тем и процесс разложения этих идей. Своеобразием этой эволюции субъективной школы объясняется тот факт, что более последовательная субъективная теория предшествует менее последовательной.

Маркс в «Теориях прибавочной стоимости»44 рассматривает отдельные этапы развития буржуазной политической экономии (классическая школа; вульгарная; историческая) и характеризует историческую школу как наиболее упадочную форму: «Но Ба- стиа не представляет еще последней ступени. Он еще отличается недостатком учености и совершенно поверхностным знакомством с той наукой, которую он приукрашивает в интересах господствующего класса. У него апологетика еще отличается страстностью и составляет то, что собственно является его работой, так как содержание политической экономии он берет у других в том виде, в каїком оно ему наиболее подходит. Самой последней формой является профессорская форма, которая берется за дело «исторически» и с мудрой умеренностью отыскивает везде «наилучшее», причем для нее не важно, если в результате получаются противоречия, а важна только полнота отобранного. Это — выхолащивание всех систем, у которых повсюду обламывают их острые углы и которые мирно уживаются друг с другом в общей тетради для выписок. Пыл апологетики умеряется здесь ученостью, которая благосклонно взирает сверху вниз на преувеличения экономических мыслителей и лишь в качестве курьезов включает их в свою убогую размазню. Так как подобного рода труды появляются лишь тогда, когда политическая экономия как наука уже завершила свой путь, то они являются вместе с тем могилой этой науки» б4.

Характеристику Маркса можно дополнить в настоящее время указанием па субъективную школу как на последний этап буржуазной политической экономии. Субъективная школа является, несомненно, как и историческая, «могилой этой науки». С первого взгляда кажется, что между обеими школами имеется значительное различие. Историческая школа отрицает (по крайней мере в лице своих наиболее последовательных представителей) абстрактно-дедуктивный метод; субъективная школа, наоборот, выступила в защиту абстрактного метода. Математики экономисты считаются наиболее крайними сторонниками применения этого метода. Тем не менее существующее различие между обеими школами не должно быть признано особенно значительным и существенным. И историческая школа, и субъективная школа (главным образом в лице своих наиболее типичных представителей — математиков) фактически отрицают теоретическую экономию. Различие заключается лишь в форме этого отрицания. Историческая школа непосредственно отрицает теоретическую экономию. Субъективная школа бьет теоретическую экономию ее же оружием. Ибо, с одной стороны, она оперпрует абстрактным методом и создает видимость настоящей теоретической системы; но в то же время своим отказом от причиппого объяснения экономических категорий она сводит на нет роль теоретической экономии. Идеографический метод Струве не случайно всплыл, он является отражением новейших тенденций субъективной школы перейти от объяснения к описанию явлений. Тем самым фактически сводится на нет роль абстрактного метода 45.

Своеобразие позднейшего этапа буржуазной политической экономии заключается в том, что опа борется с абстрактной теоретической экопомией на основе ее методов. Поэтому форма экономической теории вступает в противоречие с ее содержанием. Квази-научная форма прикрывает пустоту внутреннего содержания. Чем более бледнеет последнее, тем более щегольской и нарядной становится форма экономической теории. Математический метод играет не последнюю роль в этом процессе костюмирования и орнаментировки дряхлеющей, агонизирующей буржуазной политической экономии.

65