2. Развитие средневекового города

Для обороны от германцев и отчасти от кельтов римляне построили ряд городов в Британии, по Дунаю и Рейну с его притоками. Конечно, это были в первую очередь укрепленные военные пункты, и главную массу их населения составляли солдаты со своими семействами. Но некоторые из римских городов, напр., Кельн и в особенности Трир, с течением времени развивались в центры новой экономической жизни. Ветераны, как общее правило, оставались на месте и занимались не только земледелием,' но также ремеслом и мелкой торговлей.

Города, оставляемые гарнизонами, в экономическом смысле превращались в деревни и сохраняли деревенский уклад жизни до X или даже до Xl столетия. Арабские путешественники, которые около этого времени проникают в глубь Запада, видимо, поражаются контрастом деревенской Европы с экономически-передовыми восточными странами (и даже с киевской Русью). Описывая быт «городов», они говорят в первую очередь, иногда исключительно, о разнообразии земледельческих продуктов: зерновых хлебов и корнеплодов, фруктов и овощей. По словам одного путешественника, «жители распахивают одну половину города, а в другой живут сами». По организации управления «город» этого времени тоже ничем не отличался от деревенской общины (марки).

Следовательно, исходной точкой в развитии средневекового города мы должны считать слабо дифференцированное феодальное общество.

Развитие обмена было той силой, которая вызвала возникновение новых городов и возрождение старых, сохранившихся от римской эпохи.

По мере того, как складывалось и углублялось разделение труда между городом и деревней, промышленностью и земледелием, разделение труда прогрессировало и в пределах каждого города. Натурально-хозяйственные отношения все более разрушались, каждая семья все теснее связывалась с рынком. Рост города сокращал размеры городской земледельческой площади; рост населения еще быстрее сокращал долю каждого горожанина в общинных угодьях, а с течением времени в составе городского населения появились и совсем безземельные. Городские запашки сокращаются иногда до полного исчезновения; огороды сохраняются только у немногих жителей на окраинах; скотоводство в большинство городов продержалось до конца средних веков, кое-где играло крупную роль даже в XVI веке, но в типичных, передовых по экономическому развитию, городах свелось к таким скромным размерам, что не могло покрыть потребности в мясе даже тех семей, которые еще держали пару коров, несколько свиней и т.

С другой стороны, расширение рынка, напр., для металлических и столярных изделий приводит к тому, что слесарь и столяр специализируются на данных отраслях производства и, затрачивая на них все свое время, приобретают сукно, обувь и одежду для себя и семьи от ремесленников-специалистов же; расширение спроса на продукты башмачников и портных постепенно убивает у них побуждения возводить постройки собственными силами, изготовлять домашнее пиво, и т. д. Следовательно, по мере того, как, в связи о расширением рынка, возрастает специализация, всякое ремесло само превращается в рынок для всех остальных. Таким образом процесс развития города есть не только процесс создания «внешнего» для средневекового города рынка—процесс отделения промышленности от земледелия,—но и процесс создания «внутреннего» рынка: возрастающего обособления различных отраслей промышленности. Развитие «внутреннего» рынка в средневековом городе получает выражение в том, что к ежегодным «мессам»—ярмаркам—и еженедельным базарам присоединяется ежедневная торговля, которая первоначально ведется на дому у ремесленников, а потом в специально построенных для этого помещениях: с лотков, ларей, в палатках, лавках, рядах10). Итак, последовательные этапы в развитии средневекового города нашли себе выражение в таких приспособлениях для обмена, как следующие: 1) ежегодные мессы или ярмарки, специфическую особенность которых составляет меж-областной обмен, а для наиболее крупных из них—и обмен между соседними странами или даже обмеп между Востоком и Западом; 2) еженедельные базары, на которые являются для обмена с горожанами деревенские жители данной городской области; и, наконец, 3) ежедневная торговля, которая служит преимущественно текущим потребностям самих горожан. Эта схема одновременно отмечает и последовательные этапы в развитии города, и тот путь, который проходит в своем развитии обмен: вначале—обмен между обществами, населяющими различные территории, вносящий лишь слабые ограничения в господствующий натурально- хозяйственный строй; далее—обмен, при котором горожане все более превращаются в товаропроизводителей по отношению к деревне; и, наконец,—обмен, предполагающий превращение и самих горожан в товаропроизводителей одни для других.

Развитие города настолько тесно связано с развитием обмена, что совокупность прав, которыми пользовались средневековые города, носила название «рыночного права»: первичным признаком города представлялось именно то обстоятельство, что он служил рынком, центром обмена. И горожане,—безразлично, были ли они купцами или ремесленниками,—назывались в первые века второго тысячелетия mercatores, т.-е. торговцами. Сосредоточивая растущие запасы произведений промышленности, город становился заманчивым объектом для нападений извне. Поэтому, едва лишь начиналось развитие известного пункта в значительный рынок, он окружался укреплением: рв'ом, валом, стенами,—в горных местностях каменными, в равнинных деревянными, а впоследствии стенами из кирпича. Русское слово «город» («огораживать», укреплять), французское «буржуа», немецкое «бюргер» (и то, и другое—как и старинная форма «burgenses»— от «бург», .укрепление,—означало первоначально просто жителя города, горожанина, и лишь потом стало означать Члена определенного общественного класса),—все эти названия до сих пор напоминают о том, что город развивался одновременно и как центр обмена, и как укрепление. Совокупность прав средневековых городов называлась или «правами рыночного пункта», или «правами укрепленного пункта» (Marktrechte или Burgrechte).

Экономическое обособление города от деревни сопровождалось его политическим обособлением от феодального общества.

Мы уже видели, как сеньеры, в первую очередь крупные, считаясь с возрастающим значением обмена, начали оказывать ему покровительство, и как развитие этого покровительства сделало излишним непосредственное участие самих сеньеров в меновых актах. Постепенно складывается примитивное «торговое право»,—система норм обычного права, гарантирующих при обмене каждую сторону от насилий другой. Рынок с пограничной территории соприкасающихся областей переносится внутрь одной из этих областей и остается в ней таким же экстерриториальным, как был в месте своего первоначального возникновения. Сенье- риальная власть прекращается там, где начинается рынок. Стороны, встречающиеся на нем, равноправны, по крайней мере, в момент заключения сделок. Признание особого рыночного права, огражденного от посягательств сеньера, находит себе выражение в том, что место для нового рынка сеньер отводит на некотором расстоянии от своей резиденции, от главного11 центра своей власти: от усадьбы, замка, монастыря и т. д. Жители рыночного пункта, примитивные купцы, торговцы и ремесленники, получают известную свободу от вмешательств сеньера. Им самим предоставляется поддерживать порядок на ярмарках, возводить необходимые торговые постройки, наконец, воздвигать укрепления. Так начинается развитие рыночных пунктов в самоуправляющиеся автономные общины, в городские коммуны.

Чем более развивался обмен, тем быстрее возрастала потребность сеньера в деньгах, как во всеобщем покупательном средстве. Сюзерены оказывали всяческое покровительство развитию городов, как основного источника своих денежных доходов Натуральные повинности отвлекали бы жителей возникающего города от торговой и ремесленной деятельности, и в рынке не получила бы полного использования как раз та сторона, которая представляла его специфическую ценность: сеньеру важно было получить не местные продукты,—достаточное количество их он получал и с деревенского населения,—а деньги. Натуральные повинности заменяются для горожан депеясными платежами, и рынки вообще становятся теми пунктами, от которых исходит развитие денежно-оброчных отношений. Сначала каждый горожанин индивидуально делал свои платежи сеньеру или его представителю. Но скоро и здесь обнаружилась огромная эластичность такой формы, как денежные обро- ки. При натуральных повинностях размеры их для каждого домохозяина в большинстве случаев непосредственно определяет сеньер: напр., он назначает 3 дня пешей барщины, 2 дня конной и т. д. И даже при оброке продуктами (натуральном оброке) сеньер же непосредственно устанавливает такие чуждые эластичности /|нормы, как известная .доля урожая, такое-то количество припло- ' <да скота и проч. Напротив, с развитием денежного оброка сеньер начинает просто определять ту валовую сумму денег, которую желает получить с города. Способ взыскания этих сумм, раскладка их между отдельными горожанами нисколько не интересует его. Таким образом горожане из совокупности жителей, лично, непосредственно зависимых от сеньера, постепенно превращаются в оброчную общину, в городскую коммуну, в самоуправляющуюся политическую организацию, которая,* как таковая, противостоит сеньеру ' и прикрывает своих членов от его власти. Горожанин становится гражданином, «городской воздух» приобретает то свойство, что он «делает человека свободным», как гласит средневековая поговорка.

Следовательно, политическое высвобождение городов стоит в самой тесной связи о развитием денежно-оброчных отношений. Совершенно естественно, что подъем городов совпадает по времени с той повышательной конъюнктурой в жизни крестьянства, о которой говорилось в предыдущем отделе: в Германии относится к XII—XIV веку, в Италии, Франции и Англии начался несколько раньше, в скандинавских странах—значительно позже.

Конкретные условия политического выделения различных городов из феодального общества были чрезвычайно разнообразны. Одного стремления феодалов к доходам в денежной форме было бы недостаточно для перехода к денежно-оброчным отношениям. Для этого потребовалось и энергичное давление со стороны экономически крепнущего городского населения. Города пользовались всяким случаем для того, чтобы добиться сеньера новых уступок. Денежные субсидии увеличивались или сокращались, выдавались или не выдавались сеньерам, теснимым противниками, военная помощь оказывалась или не оказывалась, или же сменялась переходом на сторону врагов сюзерена, в зависимости от того, насколько полно и быстро удовлетворялись требования горожан. Чем более увеличивается власть денег в общественных отношениях, тем быстрее повышается социальное значение городов. Но они не только торговались с сеньерами: они вырывали хартии вольностей и вооруженной рукой. Городские укрепления были не по плечу для военной техники средних веков. Осада городов обычно оканчивалась отступлением; только голодом можно было бы достигнуть успеха, если бы горожане не обнаруживали элементарной предусмотрительности и не делали достаточных запасов на случай долгой осады. С другой стороны, при средневековых условиях транспорта голод—и неразлучные с ним эпидемии—быстро разрежал и рассеивал и осадную армию.

Так как города добивались уступок исключительно для городского населения, то получаемые ими права с самого начала

носили характер привилегий, изъятий, выделения из окружающего феодального мира. Позднейшие города, конечно, пользовались примером более старых, городов-пионеров. Но соотношение сил сеньеров, с одной стороны, и горожан—с другой, изменялось от области к области. Поэтому общий характер и размер привилегий, достигнутых разными городами, представляет величайшую пестроту: одним удавалось сбросить с себя даже номинальную зависимость от сеньера и превратиться в самостоятельные городские республики, другие сумели только ограничить вмешательство сюзеренов в свои внутренние отношения, а третьи подчинили себе деревенских сеньеров и превратили их в своих наемников.

Содержание привилегий определялось в первую очередь свойствами города, как центра новой экономической жизни. Горожане освобождались от всяких платежей, кроме тех, которые устанавливались особыми соглашениями с сеньером. Сеньер отказывался от взимания в городе таможенных пошлин. Горожане неподсудны его суду и отвечают только перед городским судом, в котором участвуют их представители. Посылают они своих представителей и в 'совет, заведующий городским управлением,'торговой полицией и полицией безопасности. Городу же представляется организация чеканки монеты, установление меры и веса, контроль за весами и пр. Расширяясь от поколения к поколению, привилегии охватывают, наконец, все общественные отношения й совершенно освобождают жизнь горожан от вмешательства сеньера. Вначале городские фогты, судьи и т. д. назначаются сеньером, а выборные от горожан являются преимущественно совещательной коллегией. Потом все должности замещаются по выборам горожан. За сеньером остается только право утверждения или неутверждения. Наконец, с дальнейшим усилением городов и оно отпадает.

Из всех натуральных повинностей сохраняется только обязанность военной подмоги. Но и она подвергается ограничениям и нормировке. Сеньер не может требовать, чтобы горожане принимали участие в военных походах. Они обязаны только поддерживать укрепления да делать вылазки, на которые потребуется не более дня («от восхода до заката солнца»). Эти ограничения вытекали из признания особого экономического значения городов,— как пунктов, богатства которых требовали особой защиты,—и их стратегического значения, как главных опорных пунктов при обороне от неприятельских нападений.

Начиная с первых десятилетий XII века, обладание известной суммой привилегий, гарантирующих и закрепляющих автономность, становится таким же общим и необходимым признаком средневекового города, как первичный, экономический признак (рынок) и как стратегический признак (укрепление).

Развиваясь в торгово-промышленные центры мелких нату- рально-хозяйственных областей, города были и многочисленны, как эти области. Так, в Германии к концу XIV века было уже до 2.500 городов. В Восточной Пруссии количество их было относительно наименьшее. Но и там один город приходится, в среднем, на 552 кв. километра, т.-е. среднее расстояние между городами немного превышало 20 километров. Наиболее часто расположены были города в юго-западной Германии. В великом герцогстве Гессенском один город приходился всего па 118 !кв. ' километров,—и, следовательно, среднее расстояние между горо- < дами падало здесь до 11 километров 12).

Поскольку города имели чисто-областное значение, они даже к концу средних веков оставались мелкими селениями и отличались от деревень не столько численностью жителей, сколько экономическим укладом, политическими правами и крепостными сооружениями. В подавляющем большинстве городов население не превышало нескольких сотен, в очень немногих оно считалось тысячами. За десяток тысяч перевалили только совершенно исключительные города, главным образом те, которые развилист, в центры не только меж-областной, но и международной торговли. Вот некоторые цифры, относящиеся к пятнадцатому столетию, т.-е. к эпохе, когда средневековые города достигли высшей точки подъема. Население Кёльна, крупнейшего из тогдашних городов Германии, определяется в 30—35 тыс., население Любека (к XIV веку около 10 тыс.)—20 чъгс., Нюрнберга, Гамбурга, Страсбурга приблизительно столько же, Базеля, Цюриха и Роштока около 10 тысяч, Франкфурта-на-Майне — несколько меньше, Гейдельберга, Майнца и Дрездена приблизительно по /

5 тысяч. В Англии конца четырнадцатого столетия, т.-с. в эпоху полного расцвета средневековых отношений, численность населения определяется следующими цифрами: Лондон 35.000, Иорк 11.000, Бристоль 9.000, Ковентри 7.000, Норвич и Линкольн 5—6 тысяч. Из остальных городов ни в одном цифра населения не поднималась выше 5.000. В России начала XVI века вторым по величине городом был Псков (первый—Москва, с населением до 200.000), в котором вместе с предместьями насчитывалось до 50—60 тыс. жителей (цифра, вероятно, преувеличенная). Напротив, в Торопце числилось до 400 дворов торгово- промышленного населения, в Сольвычегодске до 600, в Каргополе до 500, Кашире до 400, Серпухове до 600 дворов торгово- промышленного населения. ?

Но на средневекового человека, сжившегося с узостью деревенских отношений, такие города производили огромное впечатление. Определяя «на глаз» численность населения, средневековые хроникеры приходили к таким цифрам, как, напр., 120.000 для Кельна ХУ века,—и эти данные, как ни противоречат они всем экономическим отношениям феодально-ремесленного мира, до недавнего времени просто переписывались историками.