1.4.1. Модели теоретические и прикладные

У истоков прикладного экономического моделирования стояли виднейшие экономисты середины XX в., впоследствии - первые лауреаты премии имени Нобеля по экономике - Я. Тин­берген и Р.

В Норвегии под руководством Фриша внедрялись большие оптимизационные модели «затраты-выпуск», тесно привязанные к системе национального счетоводства. В Голландии с подачи Тинбергена упор был сделан на более компактные кейнсианские модели спроса, позволявшие анализировать циклические про­цессы^[77]. В каждом случае это был перенос достижений с передне­го края экономической науки непосредственно в практику госу­дарственного управления. В свою очередь применение теоре­тических результатов на практике служило свидетельством их научной достоверности.

Однако в дальнейшем по мере того, как прогнозные и пред­плановые разработки на базе экономических моделей станови­лись частью повседневной работы аналитических центров, отли­чие этой сферы деятельности от собственно научных исследо­ваний проявлялось все более отчетливо. Союз «теоретиков» и «прикладников» со временем терял былую прочность: возникли взаимные упреки, а вслед за ними - тема расширяющегося раз­

рыва между сторонами. «Теоретики» ныне сетуют на то, что прикладные модели не поспевают за развитием теоретической макроэкономики; «прикладники» пеняют им в ответ на чрезмер­ный академизм, оторванность от жизни и эмпирическую необос­нованность многих теоретических новшеств^[78].

Подобные упреки понятны, но вряд ли оправданы. В акаде­мической науке и в политическом процессе экономические моде­ли выполняют совершенно разные функции.

Конечно, прикладные модели не могут не отражать общего уровня развития теории, однако в рамках этого ограничения прикладнику важнее адаптировать свой инструментарий к меня­ющимся обстоятельствам, нежели к теоретической моде. Хара­ктерно, что наиболее заметный факт влияния теоретических концепций последних десятилетий на прикладные эмпири­ческие модели - включение в них фактора опережающих («forward-looking») ожиданий - состоялся во многом потому, что был подкреплен запросом со стороны политиков^[80] и к тому же сопровождался подменой исходной теоретической идеи рацио­нальных ожиданий ее ослабленной и более реалистичной моди­фикацией.

Второе различие между теоретиками и прикладниками в под­ходе к моделированию связано с тенденцией академической нау­ки последних десятилетий к «отходу от количественного анализа с использованием моделей и переориентации на теоретические модели с одним главным механизмом для объяснения наблюдае­

мых стилизованных фактов»^[81]. Практикам такой поворот в нау­ке создает определенные неудобства. Во-первых, фрагментация экономико-теоретического знания на множество частных моде­лей затрудняет учет взаимодействия разных механизмов и соот­ветственно комплексную оценку возможных последствий прини­маемых решений. Во-вторых, практики имеют дело с реальными, а не стилизованными фактами и ситуациями, следовательно, им нужны не только общие рекомендации, но и уверенность в их адекватности конкретным условиям.

Наконец, третье и, вероятно, самое существенное, что разде­ляет два подхода к экономическим моделям, - это роль, которую им отводят соответственно теоретики и практики. В академиче­ских кругах формирование экономической политики и сегодня мыслится в духе концепции Я. Тинбергена^[83]. Предполагается, что заданы (а) цели политики и (б) ее инструменты, а также (в) мак­роэкономическая модель экономики и (г) прогнозные значения независимых переменных. Соответственно на долю политиков остается, по существу, техническая задача: выбор (на основе при­нятой модели) мер воздействия на экономику (инструментов), обеспечивающих оптимизацию целевой функции (например, достижение наиболее приемлемого сочетания индикаторов без­работицы и инфляции)^[84].

Практика ориентировалась на эту концепцию лишь на началь­ном этапе внедрения экономических моделей в процессы государ­ственного регулирования экономики. По оценке видного фран­цузского экономиста Э. Маленво, так было в 60-70 годы XX в., когда политикам нужны были «политические инженеры, способ­

ные подсказывать, с какой силой следует нажимать на каждый из имевшихся в их распоряжении рычагов». Позднее изменился сам подход к экономической политике: она стала более долгосрочной. Соответственно внимание политиков сместилось в сторону струк­турных реформ, а их спрос на экономические рекомендации - в сторону оценки прямых и косвенных последствий конкретных мер по реализации макроэкономической или структурной полити­ки. Такая смена акцентов сопровождалась расширением круга мо­делей, применявшихся для решения разнообразных задач^[85].

Подход Тинбергена оказался нереалистичным. По призна­нию видного американского экономиста и бывшего вице-предсе­дателя Совета управляющих Федеральной резервной системы (ФРС) А. Блайндера, ни целевая функция, ни истинная модель экономики на самом деле - на уровне руководства центрального банка - не известны^[86]. Цели экономической политики, если они закреплены законодательно, имеют обычно расплывчатую фор­мулировку, оставляющую практикам простор для толкования. В США, например, законодатель предписывает ФРС добиваться «максимальной занятости» и «стабильных цен». В макроэконо­мических моделях эта целевая установка принимает обычно вид функции потерь (L), минимизирующей взвешенную сумму возве­денных в квадрат отклонений фактических величин безработицы (и) и инфляции (р) от их желаемых значений (и* и р*):

L = (μ- и*)²+ α(p - p*)²∙

В академической литературе, отмечает Блайндер, «желаемые значения» (параметры и* и р* и а) считаются известными, но в действительности определение их величин - весьма важная проблема, не имеющая однозначного решения^[87].

В еще меньшей степени экономист-практик может рассчиты­вать на «истинность» своей экономической модели^[88]. В США

даже в рамках ФРС разные резервные банки работают с различ­ными макроэкономическими моделями^[89]. В Англии проводились специальные сравнительные исследования основных экономиче­ских моделей, используемых для подготовки экономико-полити­ческих рекомендаций^[90]. На моделях проигрывались прогнозы развития британской экономики на период середины и второй половины 1990-х годов, а также соответствующие рекомендации для макроэкономической политики для двух сценариев: инерци­онного и на случай возникновения шока потребительских расхо­дов. Рекомендации по реагированию на шок (при одних и тех же целевых установках и регулирующих инструментах) на разных моделях оказались противоположными: казначейская и окс­фордская модели указали на целесообразность снижения госу­дарственных расходов, а модель Национального института эко­номических и социальных исследований - наоборот, на их увели­чение^[91]. Авторы этого исследования отнюдь не считают такой итог обескураживающим. По их мнению, по мере усложнения моделей последние становятся воплощением существенно раз­личных картин мира и соответственно «различные модели могут вести к очень разным рекомендациям для политики в пределах области оправданных разногласий между их разработчиками»^[92].

Разумеется, каждая модель имеет также свои условности и ограничения. С этим связан еще один важный вывод, который сводится к тому, что для практической работы необходимо пони­мать их структуру и логику настолько, чтобы «заведомо отсекать такие политические рекомендации, которые обусловлены осо­бенностями модели, не вызывающими... особого доверия»^[93]. В обобщенном виде эту проблемную ситуацию четко выразил один из инициаторов дискуссии о природе и месте прикладного знания в современной экономической науке - Д. Коландер: «Модель - это неотъемлемая часть более общего видения. Она имеет смысл только вместе с большим числом предпосылок ad

hocи подразумеваемых разработчиком оговорок, отражающих это видение. Если эмпирическое наблюдение не укладывается в модель, модель подстраивается под видение. Понимание видения, лежащего в основе модели, столь же важно, как и понимание модели»^[94].

Именно поэтому для практиков результаты моделирования - это еще далеко не готовый проект искомого политического ре­шения: «модель дает информацию, которая помогает отвечать на вопросы, но не сами ответы на вопросы»^[95]. Это не умаляет значе­ния экономического моделирования при формировании полити­ки. Экономические модели - это способ организации огромного объема информации и, как следствие, средство упорядочить обсуждение экономико-политических вопросов^[96]. В этом заклю­чается их реальная и незаменимая роль. По наблюдению Р. Люб- берса - профессионального экономиста и бывшего голландского премьер-министра - эмпирическая модель указывает на предел того, чего можно добиться стандартными инструментами эконо­мической политики. Между тем политику важно знать этот предел для того, чтобы оценить возможность его преодоления, причем средствами, которые в модели не учитываются^[97].

В целом выделение прикладного экономического моделиро­вания в самостоятельную сферу деятельности заметно изменило характер ее отношений с наукой. Академическая наука, как и прежде, осталась главным поставщиком новых идей для разра­ботчиков моделей. Однако прикладная экономика - уже не пас­сивный потребитель готовых научных продуктов. Она выступает скорее в роли платежеспособного заказчика, даже если эта роль проявляется непрямо - например, через привлечение академиче­ских ученых в прикладные аналитические центры или создание подобных, ориентированных на рынок, подразделений в составе университетов. В любом случае происходит перераспределение научного потенциала в пользу сектора прикладных НИР. Между тем в прикладной науке, где стандартные научные критерии, как

правило, не работают и важным фактором успеха служит репу­тация фирмы, «опора на науку» нередко становится фактором конкурентной борьбы, сигналом, призванным удостоверять качество предлагаемого «научного продукта».

1.4.2.