АНТИЧНАЯ И СРЕДНЕВЕКОВАЯ ДЕМОКРАТИЯ

Патрициат южно-европейских городов также имел свои внешние бурги и земли, как в античности, например, уже упомянутый Мильтиад. Владения и бурги рода Гримальди далеко распространялись по побережью Прованса. К северу это явление встречается значительно реже, а в типичном городе Центральной и Северной Европы более позднего времени оно и вовсе отсутствует. С другой стороны, такого демоса, как аттический, опиравшегося на чисто политическую силу в своих требованиях различных выдач и распределения сумм, средневековый город почти не знал; но явление, подобное распределению доходов с соляных копей между афинскими гражданами, наблюдалось в виде распределения экономических доходов с общественных иму- ществ в средневековых и даже в современных общинах. Очень резка разница между низшими сословными слоями города античного и средневекового. Главной опасно- стью экономической дифференциации, которую знал античный город, и против которой разными мерами боролись все партии, было возникновение класса полноправных граждан, потомков полноправных родов, которые, оказавшись экономически разоренными, в долгах, без состояния, не имея средств на вооружение, необходимое для несения службы в войсках, добивались политического переворота или тирании для того, чтобы требовать передела земельной собственности, погашения старых долгов или обеспечения из общественных средств в виде раздачи хлеба, бесплатного посещения празднеств, зрелищ и цирковой борьбы.

В то время, как средневековым неимущим был безработный ремесленник, характерным античным пролетарием был человек политически деклассированный, т. е. потерявший свою земельную собственность, бывший землевладелец. Правда, и в античности существовала проблема безработицы ремесленников, против которой пытались бороться путем устройства масштабных общественных работ (Пе- рикл). Уже одно то, что большое количество рабов было занято ремеслами, оказывало влияние на положение рабочих. С другой стороны, и в некоторых городах Средневековья существовали рабы. Приморские города Средиземноморья торговали рабами почти до конца средних веков. И наоборот, такой средневековой город континентального типа, как Москва до отмены крепостного права, имел характер большого восточного города, примерно времен Диоклетиана3: в нем проживались ренты владельцев земли и крепостных людей, а также и доходы от службы. Но в типичных средневековых городах Запада рабский труд все больше терял свое экономическое значение. Могущественные цехи нигде не допустили бы возникновения конкурентов для свободных ремесленников и не дали бы образоваться особому слою ремесленников-рабов, платящих своему господину подушную подать. Противоположным образом обстояло дело в древности. Увеличение состояния означало тогда прежде всего увеличение числа рабов. Каждая война увеличивала их количество и переполняла ими рынки. Часть рабов служила господину для личных услуг. Рабы составляли необ- ходимую часть обихода полноправного гражданина. Как впоследствии рыцарь не мог обойтись без помощи своих крестьян, так и античный гоплит, проводя время в беспрерывных войнах, не мог обходиться без рабочей силы своих рабов. Каждый, кто был лишен возможности иметь рабов, считался пролетарием.

Это сосуществование рабского и свободного труда исключало возможность развития цехов в античности. Можно предположить, хотя и без достоверности, существование в разную эпоху полиса зачатков ремесленных союзов, которые, по-видимому, носили характер организованных союзов важных в военном отношении ремесленников, вроде centuria fabrum [центурия кузнецов] в Риме или «демиургов»6 в Афинах времен сословной борьбы. Эти зачатки сословной организации бесследно исчезли во времена демократии, что и не могло быть иначе при тогдашней социальной структуре ремесла. Античный мелкий горожанин хотя он и мог входить наряду с рабами в общину мистов (в Греции) или в collegium (как позже в Риме), но он не мог относиться к какому-либо союзу, который претендовал бы, подобно цеху средневековья, на политические права. Средневековый popolo, в противоположность знатным родам, был организован в цехи. Напротив, в классический период античности, при господстве демоса, какие-либо следы цехового устройства отсутствуют, несмотря на его зачатки в более ранний период. «Демократический» город делился не на цехи, а на демы или трибы, т. е. по территориальным и преимущественно сельским округам. Этого совершенно нет в средние века. Деление городской территории на кварталы наблюдается как в древности и средние века, так и в городах Востока и Восточной Азии. Но в средние века политическая организации никогда не была основана исключительно на локальных объединениях и на распространении ее на всю входящую в состав политического влияния города сельскую местность, так что формально деревня превращалась в часть города. Деление на демы в основном совпадало с историческими или проведенными ad hoc границами деревень. Эти демы имели альменды и собственные местные власти, что составляет в своем роде единственную в истории основу городского устройства и уже само по себе определяет исключительность положения демократического полиса древности, что следует особенно подчеркнуть. Ремесленные союзы, как конститутивная част;» города встречаются лишь в раннюю пору античности и лишь наряду с другими сословными корпорациями. Деление на демы преследовало определенную цель при выборах; такое значение имели в Риме центурия fabri наряду с центурией всадников (equites) старого классового войска, а в Афинах — возможно, демиурги времен досолоновского сословного компромисса. Это явление имело в основе или свободные союзы, примером чего может служить отраженное в политическом устройстве очень древнее collegium mercatorum [коллегия торговцев] в Риме со своим профессиональным богом Меркурием, или их источником могли быть союзы, образованные как литургические единицы для военных целей, так как нужды античного города покрывались налогами с горожан. В единичных случаях встречаются союзы, напоминающие гильдии. Так, культовый союз танцовщиков Аполлона в Милете с совершенно официальным его господствующим положением в городе (в деталях неизвестным) можно, с одной стороны, сравнить с гильдиями средневекового севера, с другой — с цехами священных танцовщиков американских племен, с жрецами (брахманами) Индии и левитами Израиля6. Не следует, однако, представлять себе этот союз в виде профессиональных, впадающих в экстаз магов пришлого племени. В историческое время он представлял собой скорее клуб знати, имевшей право участия в процессиях в честь Аполлона и напоминал кёльнский «цех богатых»; разница заключалась лишь в том, что для древности была типична идентификация культовой общины с политически господствующим цехом горожан. Если же, с другой стороны, во времена поздней античности мы находим в Лидии коллегии ремесленников с наследственными старейшинами, занимавшие, по-видимому, место фил, то следует предположить, что они произошли от ремесленников старых пришлых племен, что напоминает собой ход развития, напоминающий ход развития в Индии. На Западе деление ремесленников по профессиям встречается вновь в «officia» и «artificial господских ремесленников как в поздний период римской истории, так и в ранее Средневековье. Позже, при переходе от античности к Средневековью, возникают союзы ремесленников, производящих товары на рынок, но лично зависимых от господина и платящих ему оброк. Эти союзы, как кажется, служили лишь для взимания оброка и первоначально, вероятно, были организованы господином. Наряду с ними существовали другие, возможно такого же древнего происхождения, но впоследствии исчезнувшие союзы свободных ремесленников, стремившиеся к монополии и сыгравшие решающую роль в борьбе граждан против родовой знати. Во времена же классической демократии не встречается ничего подобного. Литургические цехи, которые, возможно, существовали в ранний период развития городов, встречаются вновь в литургическом государстве поздней античной империи. Не только определенных указаний, но даже намеков на существование литургических цехов, за исключением военных союзов и организаций по голосованиям, в Риме не встречается. Хотя свободные объединения и были распространены во всевозможных областях жизни именно в период классической демократии, однако нигде они не имели характера цехов и не стремились к этому, поэтому они для нашего исследования значения не имеют. Если бы они к этому стремились, то, подобно средневековому городу, не могли бы проводцть различия между свободными и несвободными членами, так как количество последних было слишком велико. В таком случае они должны были бы отказаться от политического значения, что повлекло бы для них нежелательные в экономическом отношении последствия. Античная демократия была цехом свободных граждан, и это определяло ее политическое поведение. Поэтому свободные цехи и другие им подобные организации начинают впервые образовываться, насколько известно, как раз в то время, когда политическая роль античного полиса определенно пришла к концу. Мысль подавить, изгнать или чувствительно ограничить несвободных или свободных, но не полноправных (вольноотпущенных, метеков) ремесленников была явно неосуществимой и не могла возникнуть в демократии. Попытки такого рода, наблюдавшиеся во время сословной борьбы, особенно при господстве законодателей и тиранов, позже, а именно после победы демократии, совершенно исчезают. Привлечение в эти времена к государственному строительству и государственным поставкам наряду со свободными гражданами и метеками рабов частных господ доказывает, во-первых, что рабы были необходимы для построек и, во-вторых, что их господа не желали отказываться от увеличения таким путем своего дохода и имели достаточно власти помешать исключению своих рабов из числа рабочих. В противном случае рабы не привлекались бы к подобным работам. Следовательно, класса свободных полноправных ремесленников для выполнения больших государственных задач не хватало. В этом проявляется основное различие в структуре между развитым античным городом времен господства демоса, с одной стороны, и городом средневековым времен расцвета власти popolo, с другой. В раннедемократическом античном, находившемся под господством гоплитов полисе не имевший земельного надела и экономически не способный самоэкипироваться, живущий в городе ремесленник не играл политической роли. В средние же века ведущую роль играли крупные городские предприниматели (popolo grasso) и ремесленники капиталистического типа (popolo minuto). В античном полисе эти слои не имели никакой власти. Подобно тому, как античный капитализм был политически заинтересован в государственных поставках, общественных постройках и вооружениях, в государственном кредите, игравшем в Риме роль политического фактора уже во времена Пунических войн7, в росте государственной территории с приобретением новых земель и рабов, в разных при- вилегиях и в праве торговли и поставок в подчиненных городах, так в этом была заинтересована и античная демократия. Крестьянство, пока оно составляло ядро войска гоплитов, стремилось получить завоеванные земли для колонизации. Наконец, мелкие горожане были заинтересованы в прямых и косвенных доходах с подчиненных общин, а именно: в государственном строительстве, в раздаче зерна, в деньгах для участия в зрелищных предприятиях и других дарах государства за счет его подданных. Состоявшее преимущественно из сельских землевладельцев войско гоплитов в эпоху своего господства (во времена сословных компромиссов — Клисфена, а в Риме — децемвиров8) никогда не допустило бы ничего подобного цеховой политике средневековых городов, хотя бы в интересах потребителей, заинтересованных в дешевизне. А более поздний, находившийся под влиянием интересов горожан эллинский суверенный демос, безусловно, не был безусловно заинтересован в такой политике, да и не имел возможности ее проводить.

Политические цели и средства античной демократии были диаметрально противоположны целям и средствам средневекового бюргерства, что выразилось в неоднократно уже упоминавшемся различии в делении городского населения. Если в средние века знатные роды и не исчезли, а были вынуждены войти в состав цехов, как составная часть бюргерства, то это означало, что в пределах цехов роды были поглощены средним сословием и, таким образом, лишились формально части своего влияния. Нередко происходило нечто обратное, и цехам, например, лондонским liveries9, угрожала судьба быть вовлеченными на путь превращения в плутократические корпорации рантье. Всегда, однако, этот процесс означал усиление господствующего положения внутри города непосредственно участвовавшего и бывшего заинтересованным в торговле и промышленности слоя. Когда в древности, наряду со старыми личными родовыми союзами, филами и фратриями или вместо них произошло деление городской области на демы и трибы, в руки которых перешла вся политическая власть, то это было равносильно концу влияния родов, так как их владения, приобретенные за неуплату долгов, были в значительной мере рассеяны, и владельцы их имели влияние лишь в отдельных демах. В этих отдельных демах такие владения подле- жали регистрации и обложению налогом, а это подрывало политическую власть крупного землевладения в значительно большей степени, чем если бы, например, в наше время крупные поместья Восточной Германии были включены в сельские общины. Затем, разделение всей территории города на демы означало, главным образом, занятие всех должностей в совете и в учреждениях представителями демов, как это случалось в Греции, или же это означало деление комиций по трибам (31 сельская и 4 городских), как это было проведено в Риме. Вначале эта мера, очевидно, преследовала цель дать преобладание сельским слоям над городскими и обеспечить за первыми господство над городом. Предполагался, таким образом, рост политического значения не городского, занятого предпринимательством населения, как, например, при господстве popolo, а напротив — крестьянства. Следовательно, носителями идеи демократии были в средние века с самого начала предприниматели, в древности же, во времена Клисфена — крестьянство. Фактически и достаточно длительно это имело место только в Риме, ибо в Афинах принадлежность к демам была наследственной и не зависела от места жительства, профессии или факта владения землей, так же как и принадлежность к фратрии или роду. Семья Демосфена10, например, принадлежала в правовом отношении в течение столетий к дему пэанов, им привлекалась к повинностям и избиралась на должности, совершенно независимо от фактического места жительства. Таким образом, после нескольких поколений в ходе притока переселенцев в Афины демы утратили свой первоначальный характер локальных крестьянских союзов. . Городские ремесленники всевозможных профессий числились теперь членами сельских демов. Демы стали чисто личными' подразделениями городского населения наподобие фил. Вследствие этого, для граждан, фактически живших на территории народного собрания, не только создавалось, благодаря этому, более благоприятное положение, но эти граждане вместе по мере роста города стали постепенно составлять б9лыпинство и в формально сельских демах. Иначе обстояло дело в Риме. Для четырех городских триб, по-видимому, первоначально существовало аналогичное положение; но затем каждая сельская триба стала включать в свой состав только тех людей, кто, владея землей в ее пределах, там я?е и жил. В случае же переселения в другое место порывалась связь с трибой и совершался переход в новую трибу. Примером этого служит род Клавдиев (gens Claudia), именем которого продолжала называться триба и после выбытия из нее этого рода. Как и в Афинах, в более благоприятном положении оказывались в Риме, особенно благодаря большей его территории, жившие в городе члены триб, так как они имели возможность присутствовать в комициях. В отличие же от Афин, таким преимущественным положением могли пользоваться лишь земельные рантье, т. е. те, кто имел сельскую земельную собственность и притом настолько крупную, что ее обработка происходила при помощи наемного труда и допускала пребывание владельца в Риме. Поэтому со времени победы плебса, коми- ции Рима находились фактически в руках крупных и мелких земельных рантье. Преобладание жившей в Риме крупной земельной знати, с одной стороны, и городских демагогов в Афинах — с другой, подчеркивают различие. Плебс в Риме не был popolo. Он представлял собою не объединение ремесленных и торговых цехов, а преимущественно сословие сельских землевладельцев, способных нести службу в отрядах гоплитов, причем вся политика определялась главным образом теми из них, которые жили в городе. Плебеи представляли собой первоначально не мелких крестьян в современном значении слова и не класс крестьян в средневековом понимании, а способный носить оружие слой сельских землевладельцев, во времена расцвета плебса получивший характер среднего сословия. В социальном отношении он хотя и не был аналогичен английскому джентри (gentry), но во всяком случае представлял собой «yeomanry»11. С ростом экспансии Рима стало расти и влияние землевладельцев, живших в городе. Все же остальное городское население, занимавшееся ремеслами, было объединено в четыре городские трибы и не имело влияния. Римская должностная знать твердо держалась этого порядка, и даже реформы Гракхов12 были далеки от мысли что-либо изменить в нем и попытаться ввести «демократию» по эллинскому образцу. Этот сельский характер римского войска облегчал и жившим в Риме крупным сенаторским фамилиям удерживаться у власти. Греческая демократия избирала совет по жребию, а ареопаг, составленный преимущественно из бывших должностных лиц и соответствовавший римскому сенату в качестве кассационной инстанции она уничтожи- ла; напротив, в Риме сенат оставался руководящим органом, и не было попыток это изменить. В период наибольшей экспансии командные должности находились в руках офицерства, вышедшего из городской родовой знати. Чтобы сохранить самоэкипирующееся войско граждан, партия реформ Гракхов в позднереспубликанское время, подобно прочим античным социальным реформаторам, стремилась к установлению военной силы политического союза, к приостановлению деклассирования и пролетаризации сельского землевладельцев, против скупки мелких участков крупными владельцами и к увеличению из числа. И эта партия была, следовательно, первоначально партией сельской, хотя Гракхи и были вынуждены, чтобы добиться чего-либо, привлечь к своей борьбе против должностной знати слой капиталистический слой всадников, заинтересованный в государственных поставках, но отстраненный, из-за своей предпринимательской деятельности, от возможности занимать государственные должности.

Политика Перикла в области государственного строительства справедливо рассматривается вместе с тем и как предоставление заработка ремесленникам. Так как строительство оплачивалось из дани союзников, то эта дань и являлась источником упомянутого заработка, хотя не только для полноправных ремесленников, как это подтверждается надписями относительно совместной работы полноправных ремесленников с метеками и рабами. «Заработком безработных» в настоящем смысле слова были во времена Перикла матросская служба и военно-морская добыча. Поэтому то и было так легко склонить демос к войне. Этим деклассированным, экономически зависимым гражданам нечего было терять. Зато сознательной предпринимательской производительной политики, в качестве элемента, определяющего развитие античной демократии, не существовало.

Как в античности, так и в средние века городская политика служила, в первую очередь, интересам городских потребителей. Однако меры, принимавшиеся в античности, были значительно более решительными, вероятно потому, что казалось невозможным предоставить частной торговле снабжение хлебом таких городов, как Афины или Рим. Встречаются в античности меры, поощрявшие вывоз, однако, не вывоз предметов ремесленного производства. Нигде городская политика не определялась интересами производ- ства. В старых приморских городах ее определяли вначале интересы городских патрициев, землевладельцев и всадников, источником богатства которых служили морская торговля и пиратство. Затем, в период ранней демократии, руководящими стали интересы сельских землевладельцев, способных нести службу в войске гоплитов, и, наконец, политику античного города определяли интересы владельцев капиталов и рабов, а также слоя мелких горожан, так как и те и другие, в качестве крупных и мелких предпринимателей, рантье, воинов и матросов, были заинтересованы в росте потребностей государства и в добыче.

Средневековые городские демократии вели себя совершенно иначе. Причины этого различия обусловлены уже самим способом основания города и зависели от географических, военных и общекультурных условий. Средиземноморские города античности не имели при своем возникновении против себя сколько нибудь значительной внегородской военно-политической силы. Сами они, напротив, обладали высокоразвитой военной техникой, сначала в городах в виде аристократически-родовой «фаланги», затем — в дисциплинированного войска гоплитов. Где, подобно южно-европейским приморским городам раннего средневековья и итальянским аристократическим городам-респуб- ликам, существовали аналогичные в военном отношении явления, там и самое развитие напоминает античное.

В южно-европейском городе-государстве раннего средневековья аристократическое деление обусловливалось уже самим характером военной техники. Менее всего носили характер демократии города приморские, а из лежавших внутри страны те, которые были сравнительно бедны, но патрициат которых, получая ренты, господствовал над большими территориями политически подчиненной городу округи (Берн). Напротив, промышленные города внутри страны, особенно северные города континентальной Европы, противостояли в средние века военной бюрократической организации королей и их вассалов-рыцарей, живших в своих бургах по всей обширной территории континента. Здесь, на севере и внутри континента, большинство городов с момента их основания были связаны концессиями политических и вотчинных сеньоров, входивших в состав феодального союза военных и административных властей. Конституиро- вание «города» чем дальше, тем больше обусловливалось уже не столько военными и политическими интересами союза землевладельцев, объединенных с целью обороны, сколько экономическими интересами основателя, рассчитывавшего на получение разного рода таможенных и провозных пошлин, налогов и прочих доходов. Город был для него прежде всего доходным предприятием, а военное значение города стояло для сеньора на втором плане. Характерная для средних веков автономия города достигалась в том случае, если находящийся вне города господин не располагал таким аппаратом подготовленных должностных лиц, который делал бы возможным управление городом с точки зрения экономических интересов самого сеньора города. Ни по своим специальным знаниям, ни по своему положению, будучи к тому же заняты своими делами, административный и судебный аппарат сеньоров во времена раннего Средневековья не был в состоянии успешно заниматься делами городских торговцев и предпринимателей. Первоначально властитель города был заинтересован исключительно в денежных поступлениях. И если горожанам удавалось удовлетворить его денежные потребности, то можно предполагать, что он воздерживался от вмешательства в их дела, так как в противном случае он подрывал бы притягательную силу города, а это не входило в интересы сеньора. Борьба за власть между разными властителями, и Особенно между центральной властью и ее вассалами, а также церковью, благоприятствовала развитию городской автономии, тем более что союз с богатыми горожанами обещал ряд преимуществ. Чем более единой была организация политического союза, тем меньше развивалась политическая автономия города, ибо все без исключения феодальные власти, начиная с королей, всегда с большим подозрением и опаской следили за развитием городов. Только отсутствие бюрократического аппарата управления и нужда в деньгах заставляли французских королей, начиная от Филиппа Августа, и английских, начиная с Эдуарда II, опираться на города, подобно тому, как немецкие императоры пытались опереться на епископов и церковное землевладение. А после того, как в результате борьбы за инвеституру немецкие короли были лишены этой опоры, императоры Салической, династии также предпринимают попытки поддержать города. Когда же изменившиеся политические и финансовые условия сделали возможным создание соответствующего бю- рократического аппарата, автономия городов вновь подверглась попыткам уничтожения.

Таким образом, историческое интермеццо городской автономии было обусловлено в средние века причинами совершенно другими, чем в древности. Господствующий слой античного города, его капитализм и интересы его демократии были обусловлены политическими и военными моментами. Падение знатных родов и переход к демократии были вызваны изменениями военной техники. Борьба против знати, победа над нею и лишение ее всякой политической власти были произведены дисциплинированным самоэкипирующимся войском гоплитов, успехи которого были весьма разнообразными и вели иногда, как, например, в Спарте, к полному уничтожению знати, иногда, как, например, в Риме, при фактическом сохранении знатью своего положения, к формальному уничтожению сословных ограничений, к рациональному, легко доступному судопроизводству, к правовой защите личности и к смягчению долгового права. В Афинах же времен Клисфена победа класса гоплитов повела ко включению знати в демы и к тимократическому характеру управления. Пока класс сельских гоплитов был господствующим, обычно сохранялись авторитарные институты государства знатных родов. Очень различной была и степень милитаризации институтов. Гоплиты Спарты рассматривали всю принадлежавшую воинам землю, вместе с жившим на ней несвободным населением, как общую собственность, и предоставляли право участия в земельной ренте каждому полноправному воину, до чего не доходил ни один другой полис. В противоположность свободному праву распоряжения земельной собственностью, ограниченному лишь наследственными притязаниями рода, по-видимому, широко было распространено сохранившееся отчасти и позже ограничение отчуждения земли, полученной в виде военной добычи. Но и это ограничение вряд ли существовало везде, а со временем и вовсе исчезло. В Спарте накопление земельной собственности запрещалось спартиатам, но разрешалось женщинам. Это так изменило экономическую основу воинского класса «homoioi» [«равные»], состоявшего первоначально из 8000 полноправных граждан, что со временем лишь несколько сот человек были в состоянии раздобыть средства, необходимые для полноправного гражданства, полное военное вооружение и делать необходимые для сисситий13 взносы. Напротив, в Афинах свобода передвижения и торговли в соединении с делением на демы благоприятствовала созданию мелких земельных участков, что соответствовало росту садовой культуры. В Риме же свобода передвижения и торговли, существовавшая со времен Двенадцати таблиц14, привела к совершенно иным результатам, так как там при этом было разрушено деревенское устройство. Основанная на гоплитах демократия исчезла в Элладе повсюду, где центр тяжести военного могущества переместился на морские силы (в Афинах, например, после поражения при Коронее16). С той поры пришла в упадок военная выучка, были устранены остатки старых влиятельных институтов; в политике и в городских институтах стал господствовать городской демос. Подобных перипетий средневековой город не знал. Победа popolo были обусловлена экономическими причинами, которые вообще первоначально определяли существование средневекового промышленного континетального города. Феодальные власти не были прежде всего правителями и городской знатью. Они не были, подобно знати античного города, заинтересованы в использовании специальной военной техники, которую мог бы предоставить им только город; ибо, за исключением приморских городов с их флотом, средневековые города не были средоточием военной силы, между тем как в древности центре городской организации все больше становилось войско гоплитов с его дисциплиной, т. е. преобладали военные интересы. В средние века привилегии большинства городов начинались с того, что военная повинность горожан ограничивалась лишь гарнизонной службой. Граждане средневекового города были заинтересованы прежде всего в заработке посредством мирной торговли и промышленной деятельности, особенно низшие слои, что видно из политики popolo minuto. В то время как, благодаря политическим условиям, средневековый горожанин был homo oeconomicus [человек экономический], античный полис времен расцвета сохранил свой характер высоко развитого военно-оборонитель- ного союза, и античный горожанин был прежде всего homo politicus [человек политический]. В городах Северной Европы министериалы и рыцарство были, как мы видели, вообще исключены из состава городского населения. Землевладельцы же нерыцарского происхождения, будучи лишь го- родскими «подданными» или состоя в цехах садоводов, почти не играли никакой роли ни в политической, ни в социальной жизни города. Сельская округа была и оставалась обычно лишь объектом средневековой городской хозяйственной политики. Нигде типичный средневековой город не переходил к колониальной экспансии.

Теперь мы подошли к одному из наиболее важных пунктов, а именно, к сословным взаимоотношениям, Как они представлялись в городе древности и в городе средневековом. Помимо рабов античный город включал в себя сословные слои, которые были известны лишь раннему средневековью или вообще неизвестны, или, наконец, известны лишь вне городов. К ним принадлежали: 1) зависимые, 2) обращенные в рабство должники, 3) клиенты, 4) вольноотпущенники. Первые три категории принадлежат, главным образом, к периоду демократии гоплитов и позже теряют свое значение. Напротив, вольноотпущенники стали играть заметную роль как раз в более позднее время.

1. В историческое время в пределах влияния античного полиса обнаруживается патримониальная зависимость, главным образом, в завоеванных областях. Очевидно,N она была широко распространена в ранний период феодального развития городов. Повсеместно сходное в некоторых основных чертах, но сильно расходящееся в частностях, положение зависимого в древности не отличается по существу от положения его в средние века. Повсюду зависимые подвергались, главным образом, экономической эксплуатации, причем наиболее полно зависимость проявлялась на эллинской территории там, где городская организация не установилась, в частности, в Италии и в тех городах, которые представляли собой столь стройные организации воинов, что зависимые считались в них собственностью не частной, а государственной. Вне этих областей они во времена господства гоплитов почти всюду исчезли и появились опять лишь в эллинистическую эпоху в западных областях Востока, вместе с возникновением там городской организации. Большие территории, где сохранялось племенное устройство, передавались отдельным городам, жители которых составляли эллинский (или эллинизированный) гарнизон, подчиненный правителям. Но такая, преимущественно политическая, зависимость неэллинского сельского населения (etivrj) носит уже существенно иной характер, нежели патримониальная зависимость раннего времени, и выходит за рамки исследования автономных городов. 2.

Обращенные в рабство должники играли в качестве рабочей силы значительную роль. Они были экономически деклассированными гражданами, и положение их составляло основную социальную проблему старой сословной борьбы между жившим в городе патрициатом и сельскими гоплитами. Как в эллинском законодательстве, так и в Двенадцати таблицах, в законах о должниках и в политике тиранов интересы этих деклассированных сельских слоев населения находили разные компромиссные решения. Обращенные в рабство должники были не крепостными, а свободными землевладельцами, приговоренными, однако, с семьей и землей или к длительному рабству, или к частной зависимости до погашения долга; становились они в такую зависимость и добровольно — во избежание наказаний. Особенно часто их исцользовали в качестве арендаторов предоставляемой им земли кредитора. Какую они представляли собою опасность, видно из того, что закон Двенадцати таблиц предписывал продавать осужденного должника за пределы страны. 3.

Клиентов следует отличать как от обращенных в рабство должников, так и от зависимых. Они не являлись презренными подчиненными, подобно вторым, а составляли свиту своего господина. Отношение их к нему было основано на верности, благодаря чему, например, судебный процесс между господином и клиентом был с религиозной, точки зрения недопустим. От закабаленных должников клиенты отличались, главным образом, тем, что экономическая эксплуатация их считалась неприличной для господина. Они составляли орудие его личного или политического влияния, но не экономической его власти. Над основанными на fides (верности) отношениями клиента и господина не было никакого судьи, кроме кодекса нравственности, и нарушение этих отношений, например, в Риме, влекло за собой сакральные последствия (нарушение fides влекло за собой бесславие). Клиенты появились со времени господства знати и военных единоборств и составляли первоначально дружину шедшего на войну господина, обязанную ему подношениями и поддержкой в необходимых случаях, а иногда и работой, получавших от него земельные наделы и защиту интересов перед судом. Таким образом, клиенты были «министериалами», как их назвали бы в средние века, а не слугами, хотя они и не были, подобно позднейшим мини- стериалам, людьми рыцарского происхождения и образа жизни, а просто маленькими людьми с небольшими крестьянскими наделами. Не владея землей и не входя в местные сообщества, клиент не был, следовательно, и участником оборонительного союза* а находился всецело под патронатом какого-нибудь главы рода (pater) (в Риме посредством applicatio16) или правителя, получая в таком случае от своего патрона земельный надел и вооружение (технический термин в Риме — adtribuere). Положение клиента было большей частью наследственным. Таково старое значение клиентелы. Совершенно так же, как в средние века во время господства знати, в античности социальные условия заставили мелкое свободное крестьянство массами становиться клиентами знатных лиц, чтобы те представляли их в суде. Такова была, вероятно, в Риме основа будущих более свободных форм клиетелы. Первоначальной же формой была, по крайней мере в Риме, абсолютная зависимость клиента от господина, и еще в 134 г. до P. X. Сципион в качестве полководца призвал в войско своих клиентов17 (мелких арендаторов). В эпоху гражданских войн в аналогичном положении были колоны крупных землевладельцев.

В Риме клиент имел голос в военном собрании и, согласно традиции, служил существенной опорой для знатных родов. Юридически институт клиентелы уничтожен не был, но ее старое военное значение исчезло с победой военной техники гоплитов, и клиентела осталась лишь в виде института, обеспечивавшего господину его социальное влияние. Эллинская же демократия, наоборот, совершенно уничтожила этот институт, а в городе Средневековья он существовал только в форме мундиума полноправного бюргера над неполноправным, вступившим под его патронат. С падением господства родов исчезла и защита клиентов в суде.

4. Наконец, в состав античного города входили вольноотпущенники, число и значение которых было очень значительно. Использовались они экономически. Согласно тщательно проверенным итальянскими учеными надписям, около половины вольноотпущенников составляли женщины. Причиной отпуска на волю женщин был, вероятно, предстоявший законный брак и, следовательно, выкуп со стороны жениха. Очень много вольноотпущенников было и из числа домашних рабов. Насколько имеющиеся цифры дают правильное представление о составе вольноотпущенников, судить трудно, так как естественно, что преобладают надписи о вольноотпущенниках упомянутых категорий. Понятно, как на это указывает Кальдомини, что число случаев отпущенных на волю из упомянутых категорий было во времена политико-экономического упадка больше, а во времена подъема — меньше: ограничение доходов заставляло господина, с одной стороны, ограничивать число рабов, с другой, превращая их в вольноотпущенников, возлагать на них в трудные времена и часть тягот. Авторы аграрных трактатов упоминают об отпуске на волю в виде награды за хозяйственные заслуги. Далее, как указывает Штрак, нередки случаи, когда господин отпускал на волю домашнего раба, чтобы не нести за него судебную, хотя и ограниченную, ответственность. Раб, которому господин разрешал за определенные налоги самостоятельное занятие ремеслом, имел наибольшую возможность накопления средств и выкупа на волю, что часто наблюдалось среди крепостных в России. Во всяком случае, решающую роль для господина играли услуги и налоги, которыми обязывался вольноотпущенник. Отношение вольноотпущенника к семье его господина носило патримониальный характер и продолжались часто в течение нескольких поколений. Услуги и повинности вольноотпущенников были весьма значительны, и даже наследство его, как и несвободных в средние века, подвергалось в большой мере произволу господина. Вместе с тем, из дани уважения вольноотпущенник обязывался к целому ряду личных услуг, которые увеличивали как социальное значение, так и политическую власть господина. Следствием этого было то, что достигшая власти демократия, например, в Афинах, лишила вольноотпущенников прав гражданства и приравняла их к метекам. В Риме же, где власть должностной аристократии оставалась все время в силе, вольноотпущенники принадлежали к числу граждан, однако, по настоянию плебса могли быть зачислены только в четыре городские трибы: должностная знать устуьила, чтобы не подготовить почву для тирании. Попыткой подготовить тиранию считали попытку цензора Аппия Клавдия18 приравнять вольноотпущенников по праву голоса к гражданам, распределив их по всем трибам. Это нельзя, однако, рассматривать вслед за Э. Мейером как попытку создать «перикловскую» демагогию. Ибо господство Перикла опиралось не на вольноотпущенников, которые демократией лишены были всех гражданских прав, а, наоборот, на заинтересованность полноправных граждан в политической экспансии города. Вольноотпущенники были в своем большинстве слоем мирных людей, которые были значительно ближе, чем какой-либо полноправный гражданин античной демократии, предпринимательскому бюргерству средневекового города и даже города Нового времени. Вопрос заключался, следовательно, в том, возникал ли при помощи вольноотпущенных в Риме институт народных капитанов; отклонение попытки Аппия Клавдия означало, что определяющими факторами и в дальнейшем оставались крестьянское войско и руководящая им городская должностная аристократия. Поясним несколько особое положением вольноотпущенников, этого, в некотором роде наиболее современного слоя античности, близкого «буржуазии». Нигде они не добились ни доступа к должностям, ни к жречеству, нигде не достигли ни полного коннубиума, ни права участия в военных маневрах — хотя в случаях крайней нужды и призывались в войска — ни, наконец, участия в судопроизводстве; в Риме они не могли сделаться полноправными членами сословия всадников, и почти повсюду их положение в судебном процессе было менее благоприятным, чем положение свободных. Их особое правовое положение означало для них в экономическом отношении не только отсутствие политически обусловленных гражданских преимуществ, но и невозможность обладать земельной собственностью, а следовательно и пользоваться земельной рентой. Эта последняя, что весьма характерно, оставалась в демократии монополией полноправных граждан. А в Риме, где вольноотпущенники были гражданами второго сорта, недопущение их в ряды сословия всадников влекло за собой и недопущение их, по крайней мере непосредственно, к государственным поставкам и откупу налогов, монополизированных всадничеством, по отношению к которому вольноотпущенники были на положении в некотором роде плебейской буржуазии. Практически это означало, что класс вольноотпущенников был исключен из характерного для античности политически ориентированного капитализма и вынужден был вступить на остававшуюся для него стезю получения доходов, сравнительно близкого современному. Поэтому, в противоположность типичному демосу полноправных граждан, который монополизировал все виды политически обусловленных государственных доходов, вольноотпущенники стали важнейшими представителями тех форм заработка, которые ближе всего современным и соответствуют нашему мелкокапиталистическому среднему сословию, достигающему при случае и большого богатства. Тяжелая школа труда вместе с возможностью выкупа были для рабов главным стимулом к заработку как в античности, так и в крепостной России. Античный демос был, напротив, заинтересован в этом в военном и политическом отношениях. Экономические интересы вольноотпущенников влекли их к общине культа Августа как защитника мира19; основанное им почётное звание августалов соответствует званию нашего поставщика двора.

В средние века вольноотпущенники известны в виде особого сословия лишь в ранний период до основания городов. Но уже с самого начала развития городов, а особенно в условиях господства цехов, слой зависимых, наследство которых частично или целиком переходило к господину, стал исчезать, отчасти благодаря принципу, что городской воздух делает вольным, отчасти вследствие данных императорами известных привилегий, запрещавших притязать на наследство горожан. Между тем как в античности цеховая организация, включавшая наряду с ремесленниками из полноправных граждан также и ремесленников из вольноотпущенников и даже несвободных, была бы совершенно немыслима в виде политической основы города, как военного объединения, средневековый цеховой строй, наоборот, исходил из полного игнорирования внегородских сословных различий.

Итак, античный полис был со времени создания дисциплинированного войска гоплитов цехом воинов. Каждый город, желавший проводить активную политику, должен был в большей или меньшей степени следовать примеру Спарты и создавать из граждан обученные отряды гоплитов. Аргос и Фивы также создали в период своей экспансии контингенти виртуозов военного дела, связанных между собою (в Фивах), кроме того, еще и узами личного товарищества. Города, не имевшие подобного войска, а рассчитывавшие только на своих горожан-гоплитов, были вынуждены, по- добно Афинам и ряду других городов, вести на суше исключительно оборонительную войну. После падения знатных родов гоплиты превратились окончательно в господствующий класс полноправных граждан, не имеющий аналогии ни в средние века, ни позже. Даже неспартанские греческие города в той или иной степени носили на себе отпечаток постоянного военного лагеря. Поэтому, в противоположность большой свободе передвижения времен Гесиода, в полисе начала господства гоплитов наблюдается ограничение связи с внешним миром и отчуждение наделов, полученных за участие в боевых действиях. В большинстве городов это скоро прекратилось и оказалось вообще ненужным, как только на первый план выступили оплачиваемые наемники, а в приморских городах — флот. Но и тогда военная служба продолжала оставаться определяющим для политического господства в городе фактором, а сам город еще сохранял характер цеха военных. Радикальная демократия Афин проводила, если принять во внимание ограниченное число жителей города, почти фантастическую политику экспансии, включив в сферу своего влияния Египет и Сицилию. Внутри в качестве военного союза полис был абсолютно суверенным, и каждый отдельный гражданин во всех отношениях служил средством и безусловно подчинялся целому. Несмотря на уверения Перикла в его надгробной речи Фукидиду20, что в Афинах каждый может жить, как он хочет, строго наказывалось плохое ведение хозяйства, в частности, расточительство унаследованного военного надела (bona patrita vitaque римской формулы), нарушение супружеской верности, плохое воспитание сына, дурное обращение с родителями, безбожие и гордыня и вообще всякое поведение, угрожавшее военному и гражданскому порядку или способное вызвать гнев богов против полиса; в Риме же это вызывало вмешательство цензора. Следовательно, никакой свободы поведения в принципе не было; фактически она существовала в Афинах, где была куплена ценой меньшей дееспособности гражданской милиции. Экономически эллинский город всецело располагал собственностью отдельных граждан; так, в случае задолженности, еще в эллинистическую эпоху, не только имущество должника, но и он сам передавался в распоряжение кредитора. Гражданин был в первую очередь воином. В каждом городе наряду с общественным колодцем, рынком, общест- венными и должностными зданиями и театром имелся, по Павсанию21, и гимнасий. На рынке и в гимнасии гражданин проводил большую часть своего времени. Вообще в Афинах, особенно в классическую эпоху, он был занят в народном собрании, в суде присяжных, поочередно в совете и в качестве должностного лица, и, прежде всего, из года в год в походах столь интенсивно, как ни в одной дифференцированной культуре до и после этого времени. На каждое более или менее значительное состояние демократический полис накладывал свою руку. Литургическая обязанность триерархии — снаряжение военных судов и назначение их командного состава, устройство празднеств и представлений, принудительные займы в случаях крайней необходимости, аттический институт антидосиса22 — все это нарушало устойчивость образования состояний граждан. Абсолютно произвольное судопроизводство (kadijustiz) народных судов (процессы с участием сотен незнакомых с правом присяжных) так угрожало правовому порядку, что приходится больше удивляться сохранению имущества граждан, чем серьезным потрясениям при каждой политической неудаче. Между тем, каждая неудача имела тем большие последствия, что всякий раз уменьшалось, вследствие массовых побегов, число рабов, представлявших собою одну из важнейших частей имущества. С другой стороны, демократия нуждалась в капиталистах для поставок и строительства и налогов. Чисто национального класса капиталистов, как это было в Риме (всадники), Эллада не знала. Многие города пытались увеличить конкуренцию, допуская и приглашая заинтересованных лиц извне, а отдельные городские области были слишком малы, чтобы представлять собой достаточные источники дохода. Типичными формами вложения капитала были: земельная собственность, в меньшей степени рабы, которые платили своему господину повинности или сдавались в наем в качестве рабочей силы (Никий), затем владение кораблями и участие капиталом в торговле. Для господствующих городов к этому присоединялось помещение капиталов в иноземные ипотеки и владение землей. Это стало возможно, когда была уничтожена местная землевладельческая монополия побежденных гражданских цехов. Поэтому важной целью господства на море было приобретение государством земель, которые затем сдавались в аренду гражданам Афин или давались аттическим клерухам23, и допуск афинян к землевладению в подчиненных городах. Таким образом, и в период демократии безусловно решающую роль в экономическом положении горожан играло владение землей и рабами. Война была явлением хроническим и — в противоположность рыцарским способам ведения ее во время борьбы родов — развивалась в сторону крайней беспощадности. Почти каждая победоносная битва кончалась массовым уничтожением пленных, каждое взятие города приводило к избиению всего его населения или к поголовному обращению в рабство. Каждая победа поэтому увеличивала количество рабов. Такой демос, конечно, не мог идти в сторону мирного экономического труда и рационального ведения хозяйства.

В этом отношении население средневекового города вело себя совершенно иначе уже в самом начале. Условия, напоминающие только что описанные, встречаются в средние века лишь в приморских городах — в Венеции и особенно в Генуе, богатство которых было связано с их господством в колониях. Но при этом главным было обладание плантациями, торговые привилегии и поселения предпринимателей, а не клерухии, военная добыча и подачки массам из военной дани, как в древности. Средневековый промышленный континентальный город совершенно отличается от античного полиса. Правда, после победы popolo предприниматели высших цехов были часто настроены очень воинственно; решающую роль стало играть стремление к устранению неприятных конкурентов, к господству и беспошлинному пользованию торговыми путями, к торговой монополии и складочному праву. Правда, и в средневековом городе происходили большие перемены в сословии землевладельцев в результате внешних побед, так и перемена господствующих партий. Прежде всего это относится к Италии, где земельные владения побежденной или просто враждебной партии сдавались господствующей партией в аренду или даже продавались, а каждая победа над другой общиной увеличивала земельный фонд, а следовательно и возможность приобретения земли гражданами победившей общины. Но нельзя сравнивать эти изменения в земельных отьошениях с теми радикальными изменениями, которыми сопровождались даже в поздний период античности каждое восстание, каждая война и даже каждая гражданская война внутри города. Не увеличение земельной собственности составляло глав- ный интерес в экспансии средневекового города. Он представлял собой в период господства цехов образование, ориентированное на доходы посредством рационального ведения хозяйства; этим средневековой город и отличался от античного полиса эпохи городской независимости. И только при исчезновении свободы городов в эпоху эллинизма и поздней Римской империи условия эти изменились, и города потеряли возможность получать экономические доходы при помощи самостоятельной военной политики. Правда и в средние века отдельные города, как например Флоренция, в армии которой впервые появилась артиллерия, случалось, были лидерами в развитии военной технике на суше. Уже гражданское ополчение ломбардских бюргеров против Фридриха I24 было значительным достижением военного искусства. Но рыцарские отряды во всяком случае не уступали городскому ополчению, а на ровной местности представляли собой даже бблыпую силу. Военная сила служила для населения городов внутри страны не основой их экономических доходов, а лишь опорой. И потому, что город не был местопребыванием высших военных властей, он пошел по пути развития рациональных средств ведения хозяйства.

Античный полис создал четыре великих типа власти: сицилийское государство Дионисия26, аттический союз26, карфагенское и римско-италийское государства. Пелопонесский и беотийский союзы27, вследствие эфемерности их великодержавности, мы оставляем в стороне. Каждое из четырех упомянутых образований имело свою основу. Государство Дионисия было чисто военной монархией, опирающейся на наемников и только наряду с ними на войско граждан, а потому, не будучи типичным, не представляет для нас особого интереса. Аттический союз был созданием демократии, т. е. цеха граждан, что должно было привести к совершенно особой, основанной на нетерпимости к другим, политике гражданских прав, а также обусловить полное подчинение гражданских цехов граждан в союзных общинах цеху граждан, господствующих Афин. Так как размер дани устанавливался не путем взаимного соглашения, а односторонне утверждался в Афинах, правда, не самим демосом, а избранной им контрадикторной комиссией, и так как все процессы союзников разбирались в Афинах, то немногочисленный цех граждан этого города стал неогра- ниченным властителем большого союзом, особенно после того, как, за немногими исключениями, вместо постройки кораблей и пополнения их людьми, союзники обязывались делать денежные взносы, и таким образом все морское дело оказалось в руках исключительно афинских граждан. Одно единственное, но решительное поражение афинского демоса28 поэтому означало и конец его господства. Величие города Карфагена держалось на наемных войсках. Господствовавшая в нем крупная плутократия типично для античного города объединила в своих руках доходы от торговли и морских военных набегов вместе с крупным землевладением, которое, будучи здесь капиталистическим, представляло собою плантационное хозяйство, основанное на рабском труде. (К чеканке монеты Карфаген перешел только в ходе экспансии.) Взаимоотношения между полководцем, с одной стороны, войско которого было связано как с ним лично, с его удачами, так и с надеждой на военную добычу, и патрицианскими фамилиями города — с другой, никогда не теряли оттенка натянутости, которая существовала всегда, вплоть до Валленштейна29, и была свойственна для отношений, создававшихся между полководцем с набранными им наемными войсками и теми, кому он служил. Это никогда не ослабевавшее недоверие настолько ослабляло силу наемного войска, что даже его основанное на военной специализации тактическое преимущество продолжалось недолго, а как только во главе ополчений из городских граждан начали появляться поставленные на продолжительное время военачальники, вводившие соответствующие военные усовершенствования, такое ополчение оказывалось не хуже наемного войска. Недоверию карфагенской плутократии и спартанских эфоров по отношению к победоносным полководцам соответствовало и поведение аттического демоса наряду с введенным им обычаем остракизма30; опасения же господствующих классов в случае образования военной монархии разделить участь покоренных иноземных народов парализовали экспансию. Всем античным общинам гоплитов свойственно упорное нежелание расширить рамки своей общины путем допущения в нее на равных правах и других общин для создания таким путем из многих общин одного государства. Нежелание это, очевидно, обусловливалось стремлением сохранить все экономические выгоды своего политического монопольного положения и 16-751 проявлялось при всех попытках создать подобные объединения. Ибо все, что давало гражданину его права, основу его престижа и гордости, а также экономические возможности, было связано с его принадлежностью к военному цеху граждан, а строгая замкнутость культовых обществ служила дополнительной причиной противодействия созданию единого государственного образования. Правда, существование беотийского союза, имевшего наряду с автономией отдельных городских общин, общее для всех входящих в него граждан право, общих должностных лиц, общее собрание, состоявшее из делегированных представителей разных общин, денежную систему и общее войско, доказывает возможность существования такого состоящего из частей государства, но такой пример союза едва ли не единственный. Пелопонесский союз был совершенно иным, и все другие союзы покоились на совсем других основаниях. Особые социальные условия заставили римскую общину вести политику, столь отличающуюся от обычного античного типа.

В значительно большей степени, чем в любом античном полисе, носителями власти в Риме была, и после небольшого перерыва оставалась, знать ярко выраженного феодального типа. Это отразилось и на характере римских институтов. Победа плебса не привела к делению на демы в эллинском смысле; формально она создала господство разделенных на трибы крестьян, по существу же власть оставалась в руках землевладельцев, имевших сельские поместья, но живших в Риме и направлявших поэтому политическую жизнь великого города. Только они имели право занимать должности, а сенат, т. е. представительство высших должностных лиц формировал ряды должностной знати. К этому присоединяется чрезвычайно большое значение, которое имели феодальные и полуфеодальные взаимоотношения. Так, институт клиентелы, даже постепенно лишившись своего первоначального военного характера, продолжал играть в Риме до самых поздних времен большую роль. Вольноотпущенники в юридическом отношении были очень близки рабам, и, например, Цезарь безнаказанно казнил одного из своих вольноотпущенников. Римская знать все больше превращалась в слой, которому по величине земельных владений можно лишь в слабой степени упоподобить так называемых «тиранов» в Элладе, например, такого представителя межрегиональной знати, как Мильтиад. Разме- ры отдельных владений при Катоне Старшем31 были сравнительно еще невелики, но уже значительно превышали, например, наследственные владения Алкивиада или поместья, считавшиеся обычными при Ксенофонте32. Отдельные знатные фамилии уже тогда сосредоточивали в своих руках громадные владения и участвовали, кроме того, во всевозможнейших, как прямо в соответствующих их положению, так и косвенно через своих вольноотпущенников и рабов и в считавшихся не соответствующим их сословному уровню предприятиях во всем мире. Никто из эллинской знати не мог и в отдаленнейшей мере сравниться с экономическим и социальным влиянием римской знати времен поздней республики. В увеличивавшихся владениях римской знати росло число мелких арендаторов (coloni), которые, получая от господина инвентарем и контролируемые им в хозяйственном отношении, после каждого кризиса впадали все в большую задолженность, фактически делались наследственно закрепленными на земле и зависимыми от господина, а во время междоусобиц мобилизовались в войско подобно клиентам во время войны в Нуманции33.

В положении клиентов находились не только отдельные лица, но и целые города, которые нередко брал под свою защиту победоносный полководец, и такой патронат оставался наследственным в роде. Так, клиентами рода Клавдиев были Спарта и Пергам, другие роды имели в виде клиентов другие города, принимали оттуда послов и защищали в сенате их интересы. Нигде, кроме Рима, не было подобного политического патроната, сосредоточенного в руках частных фамилий; таким образом, задолго до возникновния монархии уже существовала сосредоточенная в частных руках власть чисто монархического характера. Демократия не смогла сломить эту, основанную на разных клиентских отношениях власть должностной знати. Не было даже попытки включить знатные роды в демы и превратить эти союзы в образования, конституирующие политический союз, парализуя таким образом власть родовых союзов по аттическому образцу. Не было сделано и попытки образовать по жеребьевке собрание демоса, превратив его в орган управления, и создать путем свободных выборов из числа граждан высшую судебную инстанцию, как это имело место у аттической демократии после уничтожения ареопага. Соответствовавшее ареопагу представитель- ство должностной знати в Риме — сенат был, в сравнении с меняющимися выборными сановниками, корпорацией постоянной и удержал, в качестве таковой, высший контроль над управлением, так что даже победившая военная монар*. хия не сразу попыталась устранить сенат, а первоначально лишь обезоружила его и ограничила его функции управлением умиротворенных провинций. Патримониальная структура господствующего слоя проявлялась и в способе ведения дел. Вначале служебный персонал везде назначался самим должностным лицом, но со временем он был лишен этого права; только полководцу в выполнении его функций помогали как его клиенты и вольноотпущенники, так и круг его личных друзей и политических сторонников, ибо только в военном деле во время похода разрешалась передача должностей доверенным лицам. Несмотря на попытки ограничения власти, даже принцепс51 в первое время военной монархии управлял в значительной мере при помощи своих вольноотпущенников; в правление всегда богатого клиентами рода Клавдиев, этот слой достиг высшей степени своего влияния, а император из рода Клавдиев смог даже угрожать сенату формальной передачей всего дела управления в руки тем, кто лично от него зависит. И подобно тому как во времена господства родовой знати времен поздней республики, так и у принцепса одним из источников его экономической власти было развившееся особенно сильно по времена Нерона34 землевладение, причем даже такие области, как, например, Египет, управлялись если не юридически, то фактически как личные патримониальные владения. Этот сохранившийся до позднего времени патримониальный и феодальный характер Римской республики с господством знатных родов искони существовал в своем разнообразии как непрерывно сохраняющаяся традиция, составляя источник основных отличий Римской республики от эллинства. Характерная разница обнаруживалась уже во внешнем образе жизни. В Элладе во времена сражений на колесницах знатные люди проводили время преимущественно в местах для гимнастических упражнений. Источником эллинского воспитания делаемся агон (agon), продукт индивидуальной борьбы и прославления военного героизма. И хотя на первом плане стояли колесницы и лошади, однако, в противоположность средневековому турниру, определенные официальные празднест- ва античности проходили исключительно в форме агона. С развитием техники гоплитов расширялся и круг агона. Все, чему учились в гимнасиях — борьба, метание копий, кулачный бой и, прежде всего, состязания в беге — все принимало форму агона. Священнопения в честь богов дополя- лись мусическими агонами. И хотя аристократ старался блистать качеством своих лошадей и колесниц, но формально равными должны быть признаны и плебейские агоны. Агон был организован с призами, арбитрами и правилами состязаний и господствовал во всех отраслях жизни, составляя, наряду с героическими песнопениями, важнейшее связующее весь эллинский мир звено, в противоположность варварам.

Самые древние изображения греков в искусстве рисуют их нагими, лишь с оружием в руках. Такое изображение эллинов распространилась, начиная со Спарты, средоточия высшей военной тренировки, по всему эллинскому миру, причем исчез даже пояс вокруг бедер. Ни в одном обществе мира институт состязания не был развит так сильно, как в греческом, где «агон» стал господствовать во всех интересах, в искусстве, даже в беседе (платоновские диалоги). Вплоть до позднего времени византийского господства цирковые партии оставались формой выражения раскола масс в Константинополе и в Александрии. Италийцам институт агона, по крайней мере, в его классической форме, был чужд. В Этрурии над презираемыми плебеями господствовала городская знать и развлекалась зрелищем выступавших перед нею оплачиваемых атлетов. И римская знать отказывалась от участия в состязаниях совместно с массой или перед нею. Никогда ее чувство достоинства не выносило подобного отсутствия дистанции и престижа, каким представлялись римской знати эти гимнастические празднества нагих гречат («gracculi»), так же как непонятными и неприемлемыми оставались для нее и религиозные танцы с пением, и оргиастика дионисий и abalienatio mentis [помрачение рассудка] в состоянии экстаза. Также меньшую роль в римской политической жизни играло ораторского искусство и общения на agora и в народных собраниях. Искусство произнесения речей стало развиваться позже и преимущественно в виде сенатских речей, имевших поэтому и совершенно другой характер, чем ораторское искусство аттических демагогов. Политику определяли прежде всего традиция и опыт- ность старых людей, бывших должностных лиц. Не молодость, а зрелость определяла тон общения и проявление чувства собственного достоинства. Продуманные соображения, а не распаленная речами жажда добычи у демоса или эмоциональное возбуждение молодежи определяло направление политики. Рим оставался под руководством опыта, разума и феодальной власти господствующих знатных родов.