IV ПЛЕБЕЙСКИЙ ГОРОД

Прибалтийской области. Его второстепенное значение в сравнении с профессиональными союзами вытекает из того, что правление ее состояло из мастеров отдельных союзов. В Мюнстере в XV столетии никто не мог быть посажен в тюрьму без согласия на то гильдий.

Итальянский popolo было понятием не только экономическим, но и политическим. Будучи особой политической общиной в пределах коммуны, с собственными чиновниками, финансами и военной организацией, он был государством в государстве, первым сознательно незаконным и революционным политическим союзом. Причина этого явления в Италии заключалась в большем развитии экономического и политического значения городской знати и в усилении, вследствии этого, притока в город родов, ведущих рыцарский образ жизни. Выступавший против них союз popolo был основан на братстве профессиональных союзов (arti или paratici), и организованная таким образом особая община носила официальное название: societas, credenza, mercadanza, communanza, или просто popolo (в Милане в 1198 г., в Лукке в 1203 г., в Лоди в 1206 г., в Павии .в 1208 г., в Сиене в 1210 г., в Вероне в 1227 г., в Болонье в 1228 г.).

Высшее должностное лицо этой общины называлось в Италии «capitanus ророіі» [капитан народа], избирался он большей частью на год, состоял на жалованьи и нередко призывался, как и подеста общины, извне, привозя в этом случае с собою и своих чиновников. Popolo предоставлял в его распоряжение милицию, набранную большей частью из представителей городских кварталов или цехов. Жил он часто, как и подеста общины, в особом народном доме с башней, крепости popolo. В помощь ему для управления финансами были даны особые органы из избранных по городским кварталам на короткий срок представителей цехов (anziani [старейшины] или priori [главы]). Они претендовали на право защищать пополанов в суде, опротестовывать постановления коммунальных должностных лиц, вносить запросы и даже непосредственно участвовать в самом законодательстве. Главным же образом они принимали участие в решениях popolo, который имел собственные статуты и свою налоговую систему.

Таким образом, при господстве popolo, привилегии знати были весьма сомнительного свойства.

Успехи popolo были достигнуты не без упорной и нередко кровавой и длительной борьбы. Знать, изгнанная из городов, продолжала борьбу, засев в своих крепостях. Городские отряды разрушали их, а городское законодательство уничтожало традиционный аристократический строй нередко при помощи планомерного освобождения крестьян. Необходимые для победы над знатью средства popolo получал от признанных цеховых организаций, услугами которых коммуна с самого начала пользовалась в деле управления. Ремесленники призывались иногда к несению сторожевой службы в крепостях, чаще же — в качестве пехотинцев, построенных по цехам. С постепенным развитием военной техники стала необходима и финансовая поддержка предпринимательских цехов. Наконец, интеллектуальную и административно-техническую опору предоставляли юристы, в первую очередь нотариусы, а также судьи, и близкие им врачи и аптекари. Эти организованные в цехи интеллектуальные слои коммун повсюду принадлежали к руководя* щим слоям popolo и играли роль, подобную адвокатам и другим юристам в среде tiers 6tat [третье сословие] во Франции. Первые народные капитаны до занятия этой должности были большей частью старшинами цехов или их союза. Обычной ступенью к политической организации popolo была mercadanza, первоначально неполитический союз занимавшихся торговлей и ремеслами; ее председателем — podestA mercatorum [подеста купцов], нередко бывший и первым народным капитаном. При этом, как правильно подчеркивает Э. Зальцер, «mercatores» означали и здесь всех городских ремесленников и торговцев. Все развитие popolo шло прежде всего в направлении организованной защиты интересов пополанов в суде, коммунальных органах и других учреждениях. Побуждающим основанием к его развитию была обычно фактическая невозможность для незнатных добиться правосудия. Не только в Германии (как это было в Страсбурге) случалось, что поставщики и ремесленники нередко безнаказанно получали вместо требуемой платы побои. Но, по-видимому, более сильное влияние имели не прекращавшиеся целое столетие после учреждения особого союза личные оскорбления и угрозы по адресу цополанов со стороны более сильной в военном отношении знати. Социальное сословное чувство рыцарства сталкивалось с естественным чувством оскорбленности горожан. Поэтому из особого рода трибунского права помощи и контроля над должностными лицами коммуны и стал образовываться институт народных капитанов, развившийся в кассационную инстанцию, и превратившийся, наконец, в высшую административную власть. Подъему popolo способствовали раздоры родов, наносившие ущерб экономическим интересам горожан и часто дававшие первоначальный повод к вмешательству городских властей. К этому присоединялось честолюбивое желание отдельных лиц из знати установить при помощи popolo тиранию. Повсеместно знать находилась под угрозой такого развития событий. Раскол среди знати давал popolo постоянную возможность иметь на своей стороне часть военной силы рыцарства. С военной точки зрения растет значение пехоты, которая начинает вытеснять рыцарскую кон- ницу. Что касается зачатков рациональной военной техники, то во флорентийских войсках XIV в. впервые упоминаются «бомбарды», предшественники современной артиллерии.

Очень похоже с внешней стороны на развитие popolo было развитие в античности демоса и плебса5, главным образом в Риме, где особая община плебса со своими должностными лицами возникла подобно общине popolo. Первоначально выборными старшинами незнатных граждан четырех городских кварталов были трибуны, хранителями же святилища общего культа, а одновременно и казны незнатных граждан, т. е. казначеями плебса, были, как полагает Э. Мейер, эдилы®. Сам плебс представлял собою братство, члены которого давали клятву убивать всякого, становившегося на пути трибуна в его защите интересов плебеев; трибун, в противоположность легитимным должностным лицам римской общины, был sacro sanctus7. Аналогично было положение итальянского народного капитана, который не имел права на добавление к своему имени «Dei gratia» [«милостью Божьей»], в отличие от должностных лиц, обладавших легитимной властью — консулов.

Трибун также не обладал и легитимной административной властью, признаком которой служило общение с богами общины, ауспиции8, а также законным правом налагать наказания. Вместо этого у него было право применять к каждому, кто мешал ему в исполнении его должностных обязанностей, своего рода суд Линча: без суда и следствия сбрасывать с Тарпейской скалы9. Должностное положение как капитана и anciani, так и трибуна развилось из первоначального права вступаться за плебеев перед магистратами и приостанавливать приведение в исполнение принятых ими решений. Это право интерцессии10, общий запретительный атрибут римских должностных лиц, применявшийся ими как в отношении равных, так и низших по должности, было основным правом трибуна. Отсюда, как и у капитана, власть его разрослась до размера всеобщей кассационной инстанции, а тем самым и вообще до фактически высшей власти в пределах городского округа в мирное время. В походе же не трибун, а полководец имел неограниченные права. Таким образом, в противоположность должностям более раннего периода, характерным для специфически гражданского происхождения трибуна является ограничение сферы его влияния городом. При помощи одной только кассационной власти трибуны провели все политические требования плебса: право апелляции при приговорах по уголовным делам, смягчение долговых законов, судопроизводі ство в базарные дни в интересах/ сельского населения, равное участия в занятии должностей, позже также жреческих и в совете, и, наконец, проведенное последней сецес- сией постановление плебесцита (lex Hortensia)11 об обязательности постановлений плебса для всей общины. Последним было достигнуто, как и позднее в Италии, уничтожение формальных привилегий родовой знати. После этих успехов в сословной борьбе политическое значение должности трибуна стало падать. Как впоследствии капитан, трибун превратился в должностное лицо общины, включенное в развивавшуюся общую систему должностей и избиравшееся лишь одними плебеями, историческое отделение которых от патрициев потеряло всякое практическое значение и уступило место развитию новой должностной и имущественной знати (нобилей и всадников). В происходящей борьбе классов лишь после Гракхов12 опять был выдвинут вопрос о старых политических правах на этот раз лишенными политических прав горожанами в их, носящем экономический характер, сословном движении против должностной знати. Это привело к тому, что, в конце концов, трибунская власть стала, наряду с военным командованием, пожизненным должностным атрибутом принцепса13. Несмотря на огромное различие в политических, социальных и экономических условиях, все же поражает сходство между указанным развитием римского трибуната и средневекового итальянского капитанства. Возникает вопрос: не имеет ли римское развитие трибуната аналогий в самой античности. Насколько известно, особого обособленного политического союза, подобного римскому плебсу и итальянскому popolo, в античности не существовало, хотя и имелись явления похожие. Еще в древности (Цицерон) таковым считали институт спартанских эфоров14. Но это не может быть принято без оговорки.

В противоположность законным царям, эфоры (наблюдающие) были должностными лицами, избираемыми на год, и избирались, подобно трибунам, пятью местными филами спартиатов, а не тремя родовыми. Эфоры созывали собрания граждан, им были подсудны как гражданские, так и уголовные дела; они имели право требовать объяснения даже от царей, контролировать Должностных лиц, лишать их должности. Вообще все управление было сосредоточено в их руках, и они фактически составляли в пределах Спартанского государства, вместе с выборным советом герусии16, высшую политическую власть. В мирное время в пределах города цари были ограничены чисто личным их влиянием и обладали лишь почетными привилегиями, между тем как во время войны, в походе, в их руках сосредоточивалась полная, в Спарте весьма строгая, дисциплинарная власть. Вероятно, только позднее эфоры стали сопровождать царей во время походов. То, что эфоров первоначально, должно быть после первой мессенской войны16, быть может назначали цари, не является еще доказательством против трибунской власти эфоров. Ибо возможно, что то же было первоначально и со старшинами триб. Ничего не доказывает и то, правда, более существенное обстоятельство, что у эфоров отсутствовало право интерцессии, бывшее характерным для трибуна, и наблюдавшеся также у средневекового капитана, ибо хорошо известно, что по смыслу должности на эфорах лежала защита граждан от царей. А позднейшее отсутствие этой функции объясняется лишь безусловной победой спартанского демоса и превращением его из первоначального плебейского в господствующий класс олигархии. В исторические времена знати в Спарте не существовало. Хотя полис безоговорочно проводил свое господство над илотами, ежегодно торжественно «объявляя войну» им и религиозно символизируя этим их подчиненное положение, хотя он умел отстоять свое политическое господство и над стоявшими вне военного объединения периэками, но внутри самого спартанского полиса наблюдалось между полноправными гражданами абсолютное, по крайней мере в принципе, социальное равенство. Как господство Спарты вовне, так и равенство внутри поддерживалось системой шпионажа (krypteia), напоминающей венецианскую. По преданию, лакедомоняне были первыми, упразднившими в одежде отличие знати, которое, следовательно, до этого существовало. Как это, так и строгое ограничение власти царя были результатом, очевидно, борьбы и компромисса, что подтверждается наличием взаимной клятвы царя и эфоров в знак периодически возобновляемого договора. Сомнение вызывает то, что эфоры выполняли, по-видимому, отдель- ные религиозные функции. Однако они стали в еще большей мере, чем трибуны, законными должностными лицами общины. Характерные черты спартанского полиса производят впечатление слишком большой рациональности; чтобы их можно было считать остатками очень древних институтов.

В других эллинских общинах мы не встречаем подобного явления. Зато везде было демократическое движение граждан незнатного происхождения против знатных родов, в большинстве случаев успешное, кончавшееся временым или длительным уничтожением их господства. Но это еще не означало, как и в средние века, ни равенства всех граждан в смысле права занятия должностей, заседания в совете или вообще права голоса, ни даже просто включения всех лично свободных фамилий в союз граждан. В отличие от Рима, вольноотпущенники не принадлежали к союзу граждан. Гражданское равенство было нарушено различностью степеней в праве голоса и занятии должностей, связанной вначале с земельной рентой и способностью носитоь оружие, а позднее с состоятельностью вообще. Как в средневековых городах, неимущие слои нигде не достигали надолго правового равенства с средним сословием, так и в Афинах никогда не было достигнуто полного устранения первоначального неравенства.

Правом голоса в народном собрании пользовались все принадлежавшие к demo і, записанные в военный союз фратрии земельные собственники — что было первой стадией «демократии» — а затем и обладатели другого имущества. Решающей была возможность самоэкипировки для участия в войске гоплитов, с ростом значения которого был связан упомянутый переворот. Как бы ни было составлено с формальной стороны народное собрание и в античности, и в средние века, и как бы широка ни была его формальная компетенция, социальное господствующее положение имущих слоев не терпело ущерба. Движение демоса приводило к разным результатам. Ближайшим и иногда продолжительным достижением было возникновение демократии, внешне похожей на строй многих итальянских коммун. Наряду с опиравшимися на земельную собственность родами, участие в совете и в занятии должностей принимали «по какому-либо цензу» наиболее состоятельные граждане незнатного происхождения, главным образом обладатели капитала, владельцы рабов, эргастерий и судовладельцы. Масса же мелких ремесленников, мелких торговцев и вообще не обладавших достаточным состоянием не имела доступа к занятию должностей, будучи лишена возможности занимать их либо юридически, либо фактически вследствие своей непригодности. Иногда же демократизация развивалась дальше, и тогда власть попадала в руки только что упомянутых малоимущих слоев. Для того, чтобы это могло случиться, необходимо было найти средства к поднятию экономического уровня этих слоев путем, например, введения ежедневных денежных пособий, а также путем понижения ценза, необходимого для занятия должностей. Как это, так и игнорирование классового деления в пределах самого демоса явилось кульминационным пунктом развития аттической демократии, достигнутой лишь в IV в., когда отпало военное значение гоплитов.

Существенные результаты полной или частичной победы над знатью в античности заключались в следующих изменениях структуры политического союза и форм его управления. 1) Эта победа привела к развитию административно-служебного его характера прежде всего вследствие осуществления принципа территориальности общины. Как в средние века уже при господстве родов городское население разделялось на кварталы, по которым, по крайней мере иногда, popolo избирал своих должностных лиц, так подобное деление существовало и в античном городе в эпоху родового господства для плебеев с целью более удобного распределения обязательной работы и всяких повинностей. В Риме, наряду с тремя старыми личными, составленными из родов и курий, трибами, были под тем же названием созданы чисто территориальные городские округа, к которым после победы плебса присоединилась сельские триба; в Спарте, наряду с тремя старыми личными филами, возникли еще четыре, затем пять территориальных фил. В пределах собственно демократии, победа ее означала переход управления к «демосу», т.е. к территориальной единице, составлявшей часть всей области и являвшейся основой всех прав и обязанностей в полисе. Результатом был переход от полиса, как братства родовых и военных союзов, к полису, как территориальной единице с административно-служебным аппаратом. Имело на это влияние и изменение в природе самого права, которое для горожан стало, с некоторыми ого- ворками, административным и одновременно рационально сформулированным правом. Место иррационального хариз- матичного судопроизводства занял закон. С уничтожением господства родов складывалось законодательство. Вначале оно имело форму харизматических установлений эсимне- тов17, а затем начался процесс постоянно развивающегося формирования нового права, разрабатываемого ecclesia18, и сложилось чисто светское, основанное на законах или в Риме на магистратских инструкциях судопроизводство. В Афинах народу ежегодно ставился вопрос: надлежит ли сохранить или изменить действующие законы — настолько теперь стало само собой разумеющимся, что право является чем-то искусственным, должно быть таковым, и должно основываться на согласии тех, для кого оно существует. Однако, в Афинах V—IV вв. до P. X., во времена классической демократии, это не было еще общепринятой точкой зрения. Не каждое решение (psephisma) демоса, даже и устанавливающее общие положения, было законом (nomos). Бывали и идущие вразрез с законами постановления демоса, которые в таком случае могли быть опротестованы любым гражданином перед судом присяжных (heliaia). Закон возникал, по крайней мере тогда, не из постановлений демоса, а на основании предложения, вносимого отдельным гражданином на обсуждение особой коллегии присяжных (номотеты), которое происходило в форме правовой дискуссии о том, должно ли действовать право прежнее или вновь предложенное. Это было своеобразным остатком впоследствии исчезнувшего старого понимания сущности права. Первым решающим шагом к пониманию права, как продукта целесообразного творчества, было в Афинах упразднение законом Эфиальта19 религиозной и аристократической инстанции — ареопага.

2) Развитие в сторону демократии привело к изменению и в самой системе управления. На место господства привилегированных, основанного на харизме рода или должности представителей родов, встали ответственные выборные на короткие сроки, иногда подлежавшие и отставке функционеры демоса или непосредственно его группы. Эти исполнители были должностными лицами, но не в современном значении этого слова. Они получали небольшое возмещение расходов, или, как избранные путем жеребьевки со- присяжники, поденное вознаграждение. Краткосрочное занятие должности и часто встречающийся запрет повторно- то избрания одного и того же лица исключали возможность образования профессионального чиновничества современного типа. Должностной карьеры и сословной чести не существовало. Исполнение обязанностей носило характер побочного занятия. Это не требовало полной затраты сил, и доход от нее был побочным, правда весьма желательным для малосостоятельных. Зато высшие политические должности, прежде всего военные, отнимали всю энергию, поэтому они и могли замещаться исключительно людьми состоятельными. Для должностных лиц в области финансов требовался высокий ценз, заменяющий современное поручительство. По существу эти должности были почетными должностями. Высшая политическая должность, созданная в период расцвета демократии — должность демагога20 в Афинах времен Перикла21 была формально и высшей военной должностью. Его фактическая власть основывалась^ однако, не на законе или на звании, а исключительно на личном влиянии и на доверии демоса. Она была, следовательно, не только нелегитимной, но даже и нелегальной, хотя весь строй демократии и был рассчитан на ее существование, подобно тому как современный строй Англии построен на существовании кабинета, лишенного законной компетенции. Не установленному никаким законом вотуму недоверия английского парламента соответствовало в других формах обвинение демагога в неправильной политике управления демосом. Назначенный по жеребьевке совет потерял значение судебной инстанции и превратился в обыкновенный комитет, ведший дела демоса, сохранив, однако, при этом за собою право предварительного обсуждения народных постановлений (probuleuma) и финансового контроля.

В средневековых городах господство popolo имело аналогичные последствия. С одной стороны, появилось громадное количество разных редакций городских законов, кодификация гражданского и процессуального права, великое множество разных статутов, с другой — неимоверное количество должностных лиц. Даже самые маленькие городки Германии стали насчитывать иногда до 4—5 дюжин разных их категорий. Наряду с бургомистрами, канцелярским и разным вспомогательным персоналом, города были наполнены целыми толпами разных специализированных функционеров, занимавших лишь временные должности случайного характера, которые представляли собою весьма заманчивый побочный доход. Общим явлением как для античных, так и для средневековых городов, по крайней мере больших, было, далее, то обстоятельство, что многое, что в наши дни решается в выборных представительных собраниях, решалось тогда особыми, специально избранными, или по жребию набранными специальными коллегиями. Подобным способом во времена эллинской античности творилось законодательство, а в Афинах, например, кроме того, приносилась клятва при заключении союзных договоров и распределялась дань между союзниками. В средние века часто так избирались наиболее ответственные должностные лица и составлялись наиболее важные решающие коллегии. Это служило заменой системы представительства, тогда еще не существовавшей в современном ее виде. Согласно традиционному сословному характеру привилегий в области политических прав, «представители» выдвигались только от союзов; в период античной демократии — от культовых или государственных сообществ, иногда от союзов государств, в средние века — от цехов или других корпораций. «Представлены» были не меняющийся состав избирателей какого-нибудь округа, как это бывает у пролетариата наших дней, а особые права союзов.

Хотя и ограниченным локально, но все же общим для античных и средневековых городов явлением было, наконец, и возникновение городских тираний, или попыток к таковым. В Древней Греции они возникли в VII и VI вв. до P. X. последовательно в целом ряде больших городов, включая Афины, но просуществовали лишь на протяжении нескольких поколений; причем свобода городов обычно уничтожалась только вследствие подчинения их превосходящим военным силам. Господство же тирании в колониях, преимущественно в Малой Азии и Сицилии, было продолжительно и являлось там определившейся формой города- государства вплоть до его падения. Везде тирания была продуктом сословной борьбы. В отдельных случаях, как, например, в Сиракузах, теснимые демосом роды, по-види- мому, способствали укреплению господства тирана, но обычно тиран опирался на часть среднего сословия и на всех притесняемых знатными родами; его же врагами были те, кого он изгонял, чье имущество он конфисковывал и кто жаждал его падения. В этом выразилась типичная классовая противоположность, наблюдавшаяся в древних госу- дарствах как у израильтян и в Месопотамии, так и в греко- римском мире: с одной стороны — живущие в городе и владеющие оружием патриции в качестве кредиторов, с другой — крестьяне в виде должников. Плодородная земля в Вавилоне почти целиком попала в руки патрициев, а крестьяне обратились в их колонов. В Израиле «Книга Завета» установливала закон о рабстве должников. Все узурпаторы от Авимелеха до Иуды. Маккавея22 опирались на беглых должников; предсказание «Второзакония» сводится к тому, что Израиль будет всех ссужать деньгами, т. е. что граждане Иерусалима станут заимодавцами и патрициями, остальные же — их должниками-рабами и крестьянами. Аналогична была классовая противоположность в Элладе и в Риме. Раз достигшая власти тирания обычно имела на своей стороне мелких крестьян и часть политически связанной с нею знати и среднего сословия горожан. Опиралась тирания на наемников и телохранителей; разрешение гражданами (например, при Писистрате23) народному вождю, а в средние века народному капитану иметь телохранителей было обычно первой ступенью тирании. Фактически тирания проводила нередко компромиссную сословную политику, подобно политике «эсимнетов» (Харонд, Солон24). Часто возникала, по-видимому, альтернатива между преобразованием государства и права в духе уравнительной политики и установлением тирании. Социальная и экономическая политика как эсимнетов, так и тиранов, по крайней мере в самой Греции, сводилась к тому, чтобы воспрепятствовать скупке крестьянской земли живущей в городе знатью и переселению крестьян в города, ограничивала вывоз зерна, торговлю рабами, развитие роскоши и посредничества, т. е. предпринимала ряд мер, характеризующих в общем политику мелких бюргеров, политику «городского хозяйства», соответствовавшую «хозяйственной политике средневековых городов», о которой речь будет впереди.

Повсюду тираны считались нелегитимными правителями, они и сами чувствовали себя таковыми. Этим отличалось их положение, как в религиозном, так и в политическом отношении от положения древних правителей города- государства. Тираны постоянно были покровителями новых эмоциональных культов, так, например, культа Диониса25, в противоположность ритуальным культам знати.

Внешние формы городского строя коммуны тираны обычно старались сохранить, пытаясь создать этим впечатление законности. После падения ее правления родовая знать обычно оказывалась настолько ослабленной, что она должна была при помощи самых широких уступок демосу покупать его содействие для возможного лишь при его участии изгнания тирана. Демократическое среднее сословие примкнуло к Клисфену при изгнании Писистратидов26. Кое-где, правда, тиранов заменила купеческая плутократия. В Греции вызванная экономическими классовыми противоречиями тирания способствовала тимократическому27 или демократическому уравнению сословных прав, часто являясь его предшественницей.

Наоборот, удачные или неудачные попытки установления тирании в более поздний период истории Греции происходили на почве завоевательной политики демоса и находились в связи с его военными интересами. К тирании стремились полководцы вроде Алкивиада и Лисандра28. До эллинистического времени в самой Греции по причинам, далее изложенным, эти попытки не удавались, распадались также военные государственные образования демоса. Наоборот, в Сицилии, как старая экспансионистская морская политика в Тирренском море, так и позднейшая национальная оборона в борьбе против Карфагена велась тиранами, которые, помимо гражданских войск, опирались и на наемные войска, создав интерлокальные военные монархии. При этом эти тираны действовали, однако, при помощи самых крайних мер восточного характера: в виде массового предоставления наемникам прав гражданства, или массового переселения покоренного населения. Наконец, Рим, в котором в раннереспубликанское время не удались попытки тирании, пришел к военной монархии вследствие своей завоевательной политики и связанных с нею социальных и политических причин. Об этом будет также речь впереди.

В средние века тирания ограничивалась, главным образом, городами Италии. Как античная тирания, так и итальянская синьория29, которую сравнивает с тиранией Э. Мей- ер, возникла преимущественно как власть имущей фамилии в борьбе против других фамилий того же сословия. Она возникала при этом в виде первой в Западной Европе по-литической власти, которая организовала рациональное управление при помощи назначаемых ею чиновников, сохраняя, однако, большей частью формы перенятого строя коммуны. В остальном замечаются существенные различия. Во-первых, синьория нередко возникала непосредственно из сословной борьбы, иногда же появлялась позже, после победы popolo и зачастую спустя долгое время после нее. Далее, синьория нередко развивалась из законных должностей popolo, между тем как в эллинской античности тирания представляла собою явление переходное между господством родов и тимократией или демократией. Формальное развитие синьории, как правильно заметил Э. Зальцер, шло различными путями. Целый ряд синьорий возник непосредственно из новых должностей, занимавшихся попо- ланами в результате восстаний popolo. Народный капитан или подеста меркаданцы, или подеста коммуны стали избираться popolo на все более продолжительные сроки или даже пожизненно. Такие длительно занимаемые высшие должности встречаются уже в середине XIII столетия в Пьяченце, Парме, Лоди и Милане, а уже к концу того же столетия господство Висконти в Милане, Скалигеров в Вероне и Эсте в Мантуе30 стало фактически наследственным. Наряду с установлением пожизненных должностей и с их сначала фактической, а затем и юридической наследственностью шло и расширение полномочий высших должностных лиц. Власть его из произвольной, вначале чисто политической карательной власти, конкурируя с советом и общиной в праве проводить любые меры, развилась в высшую власть (arbitrium generale) с общими полномочиями и, наконец, достигла максимума с правом управлять городом по своему усмотрению (libero arbitrio), назначать должностных лиц и издавать постановления, имеющие силу закона. Это обстоятельство имело две различные, хотя, по сущесву, нередко одинаковые политические причины. Во-первых, господство партий, как таковое, с его постоянной угрозой всему политическому и косвенно связанному с этим экономическому существованию земельной собственности побежденной партии, причем вождям партий неограниченная власть вручалась из опасения перед воинственными родами и из боязни заговоров. Второй причиной являлись внешние войны и угроза порабощения со стороны ближайших коммун или других более сильных соседей. В таких случаях главной причиной, источником синьории, было обычно учреж- дение чрезвычайного военного командования — должности военного капитана, которая передавалась чужому правителю или кондотьеру, — а не особое положение народного капитана как вождя партии. При передаче города под до- миниум какого-либо правителя для защиты от внешней опасности, власть этого правителя (domini) очень ограничивалась. В пределах города он обычно легче всего завоевывал поддержку фактически отстраненных от участия в управлении широких низших слоев населения, ремесленников, отчасти потому, что с переменой власти они ничего не теряли, а возникновение нового двора обещало им экономические выгоды; отчасти же вследствие того успеха, которым постоянно пользуется в массах персональная власть, как таковая. Кандидаты на синьорию обычно пользовались «парламентом» (общим народным собранием), как инстанцией, передающей им власть. Бывало, однако, в зависимости от обстоятельств, что к синьории, которую никто вначале не рассматривал как установление длительной монархии, простирали свои руки родовая знать или купечество, опасаясь политических или экономических противников. Города, вроде Генуи, неоднократно ставили разным могущественным монархам, под доминиум которых они себя отдавали, весьма ограничительные условия в военной силе, в твердо установленной уплате денег, а иногда города и вовсе лишали их господства над городом. По отношению к иноземным монархам, например, королю французскому со стороны Генуи, это удавалось; но по отношению к правителю, крепко сидевшему в городе, это бывало уже много труднее. Как сила граждан, так и склонность их к сопротивлению со временем заметно слабела. Правители синьорий опирались на наемные войска, а также все больше на связи с законными властями. После насильственного подчинения Флоренции испанскими войсками31, наследственная синьория стала окончательно установившейся, узаконенной императорским и папским признанием, государственной формой во всей Италии за исключением Венеции и Генуи. Упомянутое же уменьшение сопротивления граждан объясняется следующими обстоятельствами. Как и везде, в таких случаях развитие придворной жизни правителя создавало в среде знати и граждан, чем дальше, тем больше, слой социально и экономически заинтересованных в продолжении его существования. Рост потребностей и ослабление экономической экспансии, при возраставшей чувствительности по отношению к экономическим интересам в верхних слоях населения в случае нарушения мирной жизни; общее понижение интереса предпринимателей к политическим делам в связи с увеличившейся конкуренцией и возраставшей социальной стабильностью, понятное поэтому обращение интереса этих слоев к чистой наживе или спокойной жизни на ренту; наконец, политика князей, в своих интересах поощряющих эти явления, — все это, вместе взятое, привело к быстрому и совершенному падению общего интереса к политической судьбё города. Поэтому все, как великие монархии вроде французской, так и синьории отдельных городов, могли рассчитывать на стремление низших слоев к мирной жизни города и регулированному доходу посредством продовольственной политики, в интересах мелких горожан. Ориентируясь на интересы низших слоев, во Франции короли подчинили себе города, а в Италии подобные тенденции служили опорой синьории. Важнее же всего был политический момент, состоявший в отвлечении интересов гражданского населения в сторону экономических вопросов, утрата ими привычки к военной службе и планомерное их разоружение правителем; последнее, правда, не всегда составляло с самого начала политику правителя, который иногда создавал, наоборот, рациональную систему воинской повинности. Эта повинность, однако, обратилась вскоре в рекрутский набор, который ложился всей своей тяжестью на низшие слои общества, и тем самым сделалась чуждой идее республиканского общегражданского ополчения. Существенным моментом, подготовившим господство князя, послужил переход к наемному войску и к капиталистическому способу покрытия военных расходов помощью предпринимателей, кондотьеров, появление которых было обусловлено, с одной стороны, все возраставшим уклонением граждан от военного дела, с другой — все увеличивавшейся потребностью в профессиональных военных. Это обстоятельство сильно способствовало разоружению гражданского населения и развитию в нем мирных настроений еще во времена существования свободных коммун. К этому присоединялись политические и личные связи князей с могущественными династиями, сила которых делала совершенно безнадежными какие бы то ни было попытки выступлений со стороны граждан. Таким образом, все сво- дилось к следующим, нам уже известным причинам: росту замкнутости производителей в сфере своих экономических интересов, росту военной дисквалификации образованных слоев населения и росту рационализации военной техники в связи с созданием профессиональной армии. Все это в связи с экономической и социальной заинтересованностью в придворной жизни сословий знати, рантье и духовенства, способствало превращению синьории в наследственное, патримониальное княжество; раз достигнув наследственности, она тем самым входила в круг легитимных властей.

В одном существенном пункте политика синьорий обнаруживает общую с античными тираниями тенденцию: в разрушении политического и экономического монопольного положения города в отношении сельской местности. Сельское население являлось очень часто той силой, при помощи которой — как в древности, так и позднее, — тиран добивался передачи ему власти (например, в Павии в 1328 г.). Нередко, как из собственных, так и из общеполитических интересов, свободный город, после победы над родовой знатью, уничтожал господство обладателей земельной собственности, освобождал крестьян, способствуя тем самым свободному переходу земельной собственности в руки тех, кто мог ее купить. В результате господства popolo grasso земельная собственность в больших количествах перешла из рук феодалов в руки граждан и, как, например, в Тоскане, произошла замена системы барщины системой mezzadria, половничества, т. е. особого рода системой взаимоотношений между господином, живущим преимущественно в городе и связанным с сельской местностью лишь своими владениями, и его сельскими арендаторами. От какого бы то ни было участия в политической власти, однако, сельское население, если оно даже и состояло из свободных собственников, совершенно устранялось. В то время как mezzadria была основана на частно-правовых отношениях, политика города по отношению к сельским местностям носила организаторский характер и была построена на интересах городских потребителей, а после победы цехов — на интересах городских производителей. Это не сразу и не везде изменила и политика князей. В XVIII в. известная физиократическая политика великого герцога Леопольда Тосканского32 находилась под влиянием определенных воззрений естественного права, а не интересов, в первую очередь, аграрной политики.

Во всяком случае, политика князей, направленная в общем в сторону уравнения интересов и избежания резких столкновений, не была уже тождественна с политикой города, видевшего в сельских местностях лишь средство к достижению своих городских целей.

Господство городских князей распространялось большей частью на несколько тородов, причем эти территориально самостоятельные города не образовывали единого в современном смысле слова государственного союза. Наоборот, объединенные под властью одного господина города нередко имели не только повод, но и право вступать в общение друг с другом путем посольств. Они не были объединены одним общим строем, не представляли собою общин, выполняющих по заданиям государства часть его обязанностей. Это развитие шло постепенно и параллельно с аналогичными изменениями в больших патримониальных государствах в Новое время. Сословные представительства, которые имелись уже в средние века, как в Сицилийском королевстве, так и в других старых патримониальных монархиях, почти совершенно отсутствовали в государственых образованиях, возникших на территориях городов. Главными организационными нововведениями были: во-первых, появление, наряду с выборными на короткие сроки судебными должностными лицами, судебных должностных лиц, назначаемых правителями на неопределенное время, и, во- вторых, возникновение центральных коллегиальных инстанций по военным и финансовым делам. И то и другие было важным шагом на пути рационализации управления. Управление князя могло быть поставлено технически рационально, хотя бы потому, что многие коммуны создали в собственных финансовых и военных интересах основу статистики, и еще потому, что благодаря банкирским домам различных городов была развита в достаточной мере и бухгалтерия. При несомненном развитии рационализации в деле управления действовал в не меньшей степени, а может быть и в большей, пример Венеции и Сицилии.

В остальной части Западной Европы отсутствует что-то подобное той последовательности развития, которая наблюдается .в итальянских городах, начиная от объединений патримониального или феодального характера, через стадию господства знатных родов, завоеванного революционным путем, далее — через господство цехов к синьории и, в заключение, — к составным частям относительно рациональных патримониальных союзов. Прежде всего там отсутствует синьория, хотя с ее предшественником — народным капитаном имели сходство некоторые наиболее могущественные бургомистры в городах к северу от Альп. В одном же пункте ход развития имел безусловно универсальный характер, а именно в следующем. Во времена Каролингов города представляли собою лишь административные единицы с некоторыми особенностями сословной структуры и были очень близки определенной стадии в развитии нового патримониального государства, отличаясь лишь особыми корпоративными правами. В промежуточный же период все города были, хотя и в различной степени, «коммунами» с собственными политическими правами и самостоятельной хозяйственной политикой. Аналогично протекало развитие и в древности. И все же, на почве античных городов не выросло ни современного капитализма, ни современного государства, между тем как средневековые города были весьма важным фактором в их развитии, хотя и не представляли собою их определяющей ступени. Несмотря на внешнее сходство между ними, приходится отметить и глубокие различия, которые мы обнаружим скорее всего, про- тивоставляя друг другу оба городских типа в их наиболее характерных формах. Для этого, однако, мы должны помнить, что между средневековыми городами существовали весьма большие, нами только частично отмеченные различия в структуре. Остановимся еще раз на общем положении средневековых городов во время их наибольшей независимости, когда яснее всего выступают их характерные черты.

При этом наблюдаются следующие достижения, проявляющиеся в крайнем разнообразии и в следующих направлениях.

1. Политическая самостоятельность и отчасти собственная внешняя политика. Выражалась она в том, что город содержал свои постоянные вооруженные силы, заключал союзы, вел большие войны, держал в полном подчинении большие территории, а иногда и другие хорода, основывал за морем колонии. Удержать их длительное время удалось лишь двум итальянским городам33; что же касается захвата больших территорий и международного политического влияния, то этого временно достигли некото- рые коммуны в Северной и Центральной Италии и в Швейцарии; в значительно меньшей степени — города Фландрии, ряд ганзейских городов Северной Германии и некоторые другие города. Политическим господством над непосредственной сельской округой и несколькими маленькими городками ограничивались города южно-итальянские и сицилийские, после короткого промежутка — испанские и после более длительного — французские; не знали его с самого начала города английские и немецкие, за исключением уже упомянутых северных, фландрских, некоторых швейцарских и южно-германских, а также после короткого периода городских союзов и значительная часть запад- но-германских городов. Многие города держали отряды постоянных солдат (например, во Франции еще в довольно позднее время) или, что случалось чаще, имели основанную на воинской повинности горожан городскую милицию, которая защищала стены города, а временами бывала достаточно сильна, чтобы в союзе с другими городами поддерживать общий мир, разрушать разбойничьи замки и даже участвовать во внутренних партийных раздорах. Международную политику, подобно итальянским и ганзейским городам, они вести, однако, не пытались. Они обычно посылали в представительные собрания империи или отдельных княжеств своих представителей и достигали в них, несмотря на свое формально подчиненное положение, нередко определенного влияния, благодаря финансовому своему значению. Самым характерным примером служат английские общины («commons»), которые, правда, являли собой представительство не столько городских коммун, сколько сословных корпораций. Многие города никогда не обладали таким правом. Современное патримониально-бюро- кратическое государство континента лишило большинство из них всякой самостоятельной политики и военной силы, за исключением необходимой для населения полиции. Только там, где государство, как, например, в Германии, развивалось в отдельных княжествах, оно должно было допустить самостоятельное политическое существование некоторых из них. По особому пути шло развитие в Англии, так как там не возникло патримониальной бюрократии. В Англии внутри стройной организации центрального управления отдельные города не выражали политических амбиций, так как они выступали в парламенте едиными. Они заключали торговые картели, но никогда не заключали политических союзов городов, как на континенте. Они были корпорациями привилегированных слоев, и их согласие в финансовых вопросах было совершенно необходимым. Во времена Тюдоров королевская власть пыталась уничтожить их привилегии, но со времени падения Стюартов34 эти попытки прекратились. С тех пор города оставались корпорациями с правом выбора членов парламента, и как «Kingdom of influence»35, так и партии знати пользовались для завоевания парламентского большинства этими легко управляемыми и иногда до смешного маленькими выборными ячейками.

2. Автономное судопроизводство города как такового и в пределах его — гильдий и цехов. В полной мере этим правом, без того чтобы это было каждый раз подтверждено особыми указами, пользовались политически независимые города Италии, временами испанские и английские и значительная часть французских и немецких. В отношении земельной собственности, рынка и торговли городские суды с шеффенами из среды горожан применяли равное, общее для всех горожан право, основанное на обычае или автономных постановлениях, на подражании или перенесении целиком чужих образцов при основании города. Постепенно городские суды исключили из судебного процесса иррациональные и магические доказательства, вроде поединка, божьего суда и родовой клятвы, и стали вводить более рациональный подбор доказательств. Это развитие не дблж- но, однако, представлять себе слишком прямолинейным. Иногда сохранение процессуальных особенностей городского суда выражалось в возвращении к старой процедуре, про- тивоставляемой новшествам королевского суда — в Англии отказ от jury, — и к средневековому праву в противовес распространению римского гірава. Это явление наблюдалось нередко на континенте, где действующие в интересах капитала правовые институты возникали не из римского (или немецкого) земского права, а из права городского, так как заинтересованные в нем капиталисты были жителями городов. Городское управление стремилось по возможности к тому, чтобы без его утверждения ни гильдиями, ни другими союзами не издавалось никаких постановлений или, по крайней мере, чтобы издавались лишь такие, которые относились бы к строго ограниченной для них области. Как объем автономии в городах, которым приходилось считаться с политическим господином или собственником земли, т. е. всем, кроме итальянских, так и распределение между советом и цехами законодательной власти, решались соотношением сил и отличались большим разнообразием. Эта автономия везде постепенно ограничивалась возникавшим патримониально-бюрократическим государством. В Англии Тюдоры впервые систематически развили положение, что города и цехи являются лишь корпоративно организованными для специальных целей государственными институтами, права которых не должны выходить за установленные в привилегиях пределы и постановления которых обязательны лишь для граждан, входящих в эти корпорации. Каждая попытка городов выйти за указанные рамки служила поводом к кассации хартии в процессе «quo warranto»86, что, например, имело место для Лондона еще при Якове II37. Согласно этому толкованию, город, как мы видели, вообще не признавался самостоятельной территориальной корпорацией, а считался привилегированным сословным союзом, в управление которого непрестанно вмешивался с целью контроля Тайный совет38 (Privy Council). Во Франции в течение XVI в. города были совершенно лишены права юрисдикции, за исключением дел полицейского характера; при решении важных финансовых вопросов требовалась санкция государственных инстанций. В Центральной Европе городская автономия большей частью была совершенно уничтожена.

3. Автокефалия, т. е. абсолютная автономность собственных судебных и административных инстанций. В полной мере ею обладали только итальянские города; в других странах города имели лишь низшие формы судопроизводства, причем большей частью была оговорена возможность апелляции в королевский или высший земский суд. Там, где приговор выносили шеффены из числа горожан, должность судьи имела первоначально лишь фискальный интерес, вследствие чего город не считал нужным добиваться формального признания своей юрисдикции или покупать ее. Для города было наиболее важным представлять собою особый судебный округ с шеффенами из своей среды, что и было достигнуто сравнительно рано, как для низшей, так, отчасти, и для высшей формы юрисдикции. В значительной степени город получил и право выбора собственных шеффенов или кооптации их без вмешательства свыше. Важной являлась также привилегия, по которой горожанин был подвластен только городскому суду. Наличие собственного городского управления — совета с самыми широкими правомочиями была в расцвет Средневековья признаком каждой гороской общины Северной и Западной Европы, но развитие этого совета здесь не будет рассматриваться. Состав его бесконечно варьировался и зависел от соотношения сил «родового» патрициата, т. е. крупных земельных собственников и капиталистов, кредиторов и крупных торговцев, далее — купцов, нередко бывших объединенными в цехи, занятыми заморской торговлей, и подлинно ремесленных цехов. С другой стороны, степень участия политического властителя или господина земли в назначении совета, т. е. если город был гетерокефальным, зависела от соотношения экономического могущества горожан и господина города и, в первую очередь, от того насколько сеньор города нуждался в деньгах, за которые он мог уступить свои права, а следовательно и от финансовых возможностей города. Однако, когда городская касса обладала средствами политической власти, ни денежный рынок города, ни нужда в деньгах городской кассы не являлись сами по себе решающим моментом. Еще в XIII в. во Франции при Филиппе Августе39 находившаяся в союзе с городами королевская власть (иногда и другие властители) требуют, вследствие растущей нужды города в деньгах, равного (partage) участия в назначении на административные должности, права контроля над действиями магистрата, особенно в области интересовавших короля финансов, права утверждения выборных консулов и вплоть до XV столетия — председательского места для королевского прево в городском собрании. В эпоху Людовиков40 замещение должностей в городе находится всецело в руках королевских «интендантов», а финансовая нужда государства привела к тому, что стали продаваться как городские, так и государственные должности. Будучи патримониально-бюрократическим, государство превратило городские должности в привилегированное представительство корпораций с сословными привилегиями, но с правами лишь в пределах их корпоративных интересов и без значения в деле государственного управления. Английское государство, вынужденное сохранить автокефалию городов в силу того, что последние выбирали парламент, беспощадно, однако, игнорировало город, когда надо было создать местные органы для выполнения местных коммунальных задач, и поручало это или отдельным приходам, к которым принадлежали не только члены привилегированных корпораций, но и все полноправные жители, или же особым, созданным заново объединениям. Большей же частью патримониальный бюрократизм просто превратил магистраты в государственные учреждения наряду с другими. 4.

Обложение граждан городскими налогами с освобождением их от повинностей и налогов извне. Первое практиковалось в различной степени при разной же степени контроля со стороны сеньора города. В Англии города собственно никогда не пользовались полной налоговой автономией, и для каждого вновь вводимого налога требовалось всегда согласие короля. Освобождение городов от повинностей и налогов извне было в полной мере достигнуто также далеко не везде. В политически неавтономных городов это достигалось только там, где брали на откуп налоговую повинность и платили сеньору города единовременно, а чаще регулярно по частям, общую определенную сумму, беря в таких случаях королевские налоги в собственное городское управление (firma burgi в Англии). После своей победы патримониально-бюрократическое государство лишь технически делало различие между городом и деревней в налоговом отношении и старалось обложить специфически городской пошлиной — акцизом как производство, так и потребление. Право налогообложения было у городов фактически снято. Право корпоративного обложения в городах Англии не имело большого значения, так как задачи местного управления были переданы, как было сказано выше, другим объединениям. Во Франции, после того, как все финансовые операции города и право самообложения налогами были предварительно взяты под государственный контроль, король со времен Мазарини41 присвоил себе половину всех городских ввозных пошлин (octroy). В Центральной Европе городские магистраты часто превращались в этом отношении в чисто государственные учреждения по сбору налогов. 5.

Рыночное право, автономная торгово-промышленная полиция и монополистические обладатели банна42. Рынок имелся в каждом средневековом городе, и в болыпин- стве из них надзор над рынками перешел от сеньора к городским советам. Позже полицейский надзор над торговлей и промышленностью находился в руках городских должностных лиц или профессиональных союзов призначитель- ном лишении этих прав сеньора. При помощи промышленной полиции осуществлялся качественный контроль производимых товаров: отчасти ради доброй славы, т. е. в интересах экспорта, отчасти же, особенно контроль цен, в интересах городских потребителей, существенным для которых был контроль над ценами. Далее, надзору подлежало и сохранение определенного уровня питания мелкого бюргерства путем ограничения числа учеников и подмастерьев, а иногда и мастеров; с ухудшением же продовольственного положения — путем монополизации права быть мастером за местными уроженцами, преимущественно за сыновьями мастеров. Наконец, поскольку полиция находилась в руках самих цехов, постольку велась борьба против зависимости от крупных предприятий, внешних и местных, посредством запрещения раздаточной системы, контроля над ссудами, регулирования и контроля над поступлением сырья, а иногда и формы сбыта. Но больше всего город старался исключить возможность конкуренции со стороны подчиненных ему сельских местностей и потому всячески старался подавить там развитие ремесел, заставляя крестьян в интересах городских производителей покупать все необходимое на городском рынке и только там в интересах же городских потребителей продавать свои сельские продукты. Нуждающимся в сырье ремесленникам запрещали покупать товары вне рынка, устанавливали в интересах городских торговцев монополию на перепродажу и посредническую торговлю. Наконец, города старались добиться для себя привилегий свободной торговли вне города. Эти основные черты так называемой хозяйственной политики города встречаются с различными вариациями почти везде, причем сама направленность этой политики обусловливается в каждом случае как сословными взаимоотношениями заинтересованных слоев внутри города, так и внешней сферой его экономической деятельности. Расширение этой сферы в первое время образования городов имел следствием расширение рынка, а сужение ее в конце средних веков породило тенденцию к монополизации. Кроме того, каждый город имел свои собственные интересы, сталкивающиеся с интересами соседей и кон- курентов, что влекло за собой иногда ожесточенную борьбу городов между собою, особенно на юге, между городами, которые вели дальнюю морскую торговлю.

Подчинив себе города, патримониально-бюрократическое государство совсем не намеревалось покончить с их «хозяйственной политикой», даже наоборот: не только их экономический расцвет, но и рост их населения путем соответствующей продовольственной политики соответствал финансовым интересам государства; поощрялась путем меркантилистской торговой политики43 и морская торговля городов, причем со стороны государства принимались меры для предотвращения конфликтов между конкурировавшими городами, входившими в состав государственного союза. В общем, государство не нарушало городской хозяйственной политики вплоть до Французской революции, за исключением лишь тех случаев, когда монополии и привилегии горожан стояли на пути развивавшейся капиталистической политики самого государства. Хотя такие случаи и приводили к беспощадному нарушению экономических интересов городов, но они составляли исключение. Автономия в регулировании городского хозяйства была утрачена; решающим явилось то обстоятельство, что города не располагали для защиты своих интересов такими военными и политическими силами, какими обладало патримо- ниально-бюрократическое государство. В отдельных исключительных случаях, правда, города могли участвовать, наряду с государями, в открывавшихся с введением новой патримониальной политики возможностях дохода путем союзов. Но по существу в этом могли участвовать только отдельные социально-привилегированные лица. Например, в Англии и во Франции, наряду с самими королями, в подобных торговых монопольных предприятиях, как внутренних, так и внешних, участвовали как отдельные крупные землевладельцы и высшие должностные лица, так и немногие горожане. Иногда участвовали во внешних спекулятивных предприятиях, и даже в большом масштабе, города как таковые, например, Франкфурт; но большей частью они несли убытки, так как достаточно было одной неудачи, чтобы город пострадал много чувствительнее, чем более крупное политическое образование (государство).

Экономический упадок многих городов, особенно начиная с XVI столетия, наблюдавшийся тогда и в Англии, 15-751 объяснялся только отчасти изменением прохождения торговых путей или возникновением крупного кустарного производства, основанного на внесословной рабочей силе. Большей же частью он объяснялся другими общими причинами и прежде всего тем, что традиционные формы предпринимательства, входившие составной частью в городское хозяйство, уже не давали наибольшей прибыли, и тем, что политически ориентированные торговые и промышленные капиталистические предприятия, даже если они формально и размещались в городе, все же не имели достаточной опоры в хозяйственной политике города и не находились в ведении объединенных в союз занятых предпринимательством горожан. Старые формы предпринимательства постигла та же судьба, как некогда феодальную военную технику. Новые капиталистические предприятия основывались в более удобных для них новых местах, а капиталист-пред- приниматель обращался теперь в своих целях к другим помощникам, если вообще в них нуждался, а не к местной городской общине. Подобно тому, как сыгравшие в капиталистическом развитии Англии столь видную роль диссен- теры не принадлежали согласно Тест-акту к господствующей городской корпорации44, так и крупные современные торгово-промышленные города Англии возникли вне старых привилегированных корпораций, т. е. вне локальных господствующих сил. Поэтому и в своей юридической структуре они обнаруживали часто совершенно архаические черты, например, в виде старых сеньориальных судов «court farm» и «court leet» сохранились в Ливерпуле и Манчестере вплоть до реформы Нового времени, причем сеньор-поме- щик был только переименован в сеньора-судью. 6. Из политических и экономических специфических особенностей средневековых городов вытекали и их отношения к различным слоям внегородского населения. Отношение это было в разных городах различное. Общей была противоположность хозяйственной организации городов внегородским, политическим, сословным и сеньориальным структурным формам: противоположность рынка ойкосу. Эту противоположность нельзя себе представлять просто в виде экономической «борьбы» между политическим или земельным сеньором, с одной стороны, и городом, с другой. Такая борьба, правда, происходила всегда в тех случаях, когда город в собственных интересах укрывал в своих сте- нах лиц, зависящих от политического или феодального сеньора, или включал таковых в качестве внегородских в городской союз даже в том случае, если они и не переезжали в город. В северных городах последнее было прекращено княжескими союзами и запрещениями королей. Всюду борьба была направлена не столько против экономического развития города, сколько против его политической самостоятельности. Борьба возникала и в тех частных случаях, когда с интересами города и его монополистическими тенденциями сталкивались экономические интересы сеньора. Наибольшие опасения у феодального союза во главе с королем вызывало появление автономных крепостей в сфере их политических интересов. Германские императоры почти все время испытывали подобные опасения. Напротив, французские и английские короли были часто настроены по отношению к городам очень доброжелательно, как по причинам политическим — вследствие их борьбы против баронов, — так и из-за финансового значения городов. Негативное влияние, которое рыночное хозяйство города имело на вотчинное хозяйство, а косвенно и на феодальный союз, выражалось не обязательно в форме «борьбы» города с представителями других интересов. Наоборот, часто наблюдалась продолжительная общность интересов. Как политические, так и земельные сеньоры были крайне заинтересованы не столько в барщине и в натуральных оброках своих крестьян, сколько в денежных с них доходах, которые обусловливались наличием городского рынка, где крестьяне получали возможность продавать за деньги свои продукты. Далее, городской рынок давал возможность и самим сеньорам сбывать на нем или через него излишки своих продуктов. Как то, так и другое получило значительное распространение. Во-первых, сеньоры стали требовать уплаты налогов деньгами, а во-вторых, заинтересовав крестьян возможностью сбыта на рынке и подняв тем самым продуктивность их труда, сеньоры перешли к созданию больших хозяйственных единиц, дававших больше натуральных продуктов, избыток которых сеньоры опять-таки превращали в деньги. Л чем больше развивалась местная и межрегиональная торговля, тем больше доходов получал сеньор с разного рода торговых пошлин, как это^ например, имело место в течение Средневековья на западе Германии. Поэтому основание городов со всеми вытекавшими отсюда по- следствиями было для сеньора доходным предприятием. Из таких экономических соображений, еще во времена преследования евреев на востоке, особенно в Польше, знать основывала, часто неудачно, многочисленные «города», насе-> ление которых, насчитывавшее едва несколько сот человек, иногда еще в XIX в. состояло на 90% из евреев. Такой особый средневековый способ основания городов в Северной Европе был фактически «доходным предприятием» в противоположность основанию имевших военное значение го- родов-крепостей, каковыми были античные полисы. Как изменения требований, предъявлявшихся .сеньором, так и вытекавшие отсюда перемены в правовом положении крестьянина и в фактически широкой его экономической свободе, отсутствовавшей везде, где развитие городов было незначительным, возникли в результате следующего: в то время, как в старом ойкосном хозяйстве благосостояние сеньора покоилось на использовании барщины и на применении подневольного труда для обслуживания нужд сеньориального хозяйства, доходы сеньора в районах интенсивного развития городов начали образовываться из сбыта на рынке продуктов крестьянского хозяйства и крестьянских повинностей, а также вследствие возникновения и других тор- гово-хозяйственных источников. Кроме того, изменение требований, предъявлявшихся сеньором, объясняется и тем, что как сам сеньор, так — хотя и в меньшей степени, — зависимые от него люди перешли в удовлетворении большей части своих потребностей к денежному хозяйству. Перемены в положении крестьянства были обусловлены в значительной степени и скупкой дворянских земель в сельских местностях горожанами, начинавшими вводить более рациональное хозяйство. Этот процесс встречал препятствия там, где для владения землями знати требовалось право на получение лена, а такое право отсутствовало у городского патрициата к северу от Альп почти везде. На почве «денежного хозяйства», как такового, нигде не происходило столкновения экономических интересов между сеньорами и городами; наоборот, наблюдалась даже общность интересов. Столкновения же экономических интересов случались лишь в тех случаях, когда землевладельцы, стремясь повысить свои доходы, переходили к развитию собственных производств, что, впрочем, было возможно лишь там, где в их распоряжении было достаточное количество рабочей силы.

Где это имело место, началась борьба городов с промышленным производством сеньора, принявшая, особенно в Новое время, в патримониально-бюрократическом государстве острые формы. Но в средние века об этом еще не было речи; и фактическое разложение старого феодального строя, и освобождение крестьянина нередко происходили почти без борьбы лишь вследствие распространения денежного хозяйства. Так было в Англии. В других местах, правда, это развитие непосредственно и сознательно поощрялось городами — например, в области, подчиненной Флоренции.

Патримониально-бюрократическое государство старалось примирить интересы знати с интересами городов, но так как оно нуждалось в услугах знати в качестве офицеров и чиновников, то и было запрещено приобретать незнатным земли знати, а в том числе, следовательно, и горожанам.

Конфликты городов со светскими сеньорами бывали реже, чем с сеньорами духовными и особенно с монастырскими. Со времени разделения церкви и государства, на почве спора об инвеституре, духовенство, наряду с евреями, представляло собой в городе определенно инородное тело. Будучи в значительной степени освобождены от налогов, церковные владения обладали иммунитетом, тем самым ускользали от вмешательства светского, в частности городского управления и его должностных лиц. Сами духовные лица как сословие были свободны от несения военной службы и других городских повинностей. При этом, благодаря еще пожертвованиям благочестивых граждан, свободные от всяких налогов церковные владения росли, а вместе с ними росло и число неподвластных городу лиц. В лице же своих светских братьев45 монастыри имели рабочих, не занятых заботой о семье и поэтому способных выдержать любую конкуренцию при использовании их в собственном промышленном производстве. Монастыри, так же как и «вакуфы»46 средневекового ислама, обладали постоянными источниками денежного дохода, владея рыночными и другими торговыми помещениями, мясными лавками, мельницами и пр., которые, таким образом, были изъяты не только из обложения, но и из круга хозяйственной политики города вообще. Нередко монастыри предъявляли притязания на монополию. Их обнесенные стенами и обладавшие иммунитетом территории могли представлять опасность и с чисто военной точки зрения. А церковный суд в связи с запрещением ростовщичества, подавлял развитие торговых операций. Против накопления земельных владений в руках духовенства города пытались бороться путем запретов, а князья и знать — при помощи законов амортизации. С другой стороны, церковные праздники и владение местами паломничества с продажей индульгенций представляли собой возможность дохода и для части городской промышленности, а монастыри, поскольку они были доступны лицам светским, представляли собой места призрения. Поэтому, несмотря на все конфликты, отношения между духовенством и монастырями, с одной стороны, и городами, с другой, еще к концу Средневековья были далеко не настолько недружелюбными, чтобы считать это достаточным для «экономического объяснения» Реформации. Церковные и монастырские учреждения не были фактически настолько неприкосновенными, насколько это утверждалось каноническим правом. Справедливо указывалось, что с ослаблением императорской власти в результате спора об инвеституре монастыри Германии лишились своего наиболее заинтересованного защитника против светской власти, и что власть фогтов47, ими сброшенная, могла легко возродиться вновь под другим видом в том случае, если монастыри серьезно займутся экономической деятельностью. Нередко городскому совету удавалось установить фактическую опеку над ними, подобно прежней власти фогта, навязывая им под разными предлогами и наименованиями помощников и управляющих, которые вели дела монастыря, защищая интересы города. Сословное положение духовенства в городском объединении было весьма различным. В правовом отношении духовенство иногда стояло просто вне городской корпорации, иногда же, входя в нее, оно составляло благодаря своим неизменным сословным привилегиям, чужеродную силу, неудобную для города и неспособную к ассимиляции. Реформация в пределах своего влияния покончила с таким положением вещей, но города от этого ничего не выиграли, так как вскоре сами подпали под власть патри- мониально-бюрократического государства.

В древности в этом отношении развитие шло совершенно иначе. Чем дальше в глубь веков, тем больше экономическое положение храмов напоминает положение церквей и особенно монастырей раннего Средневековья, особенно в колониях Венеции. Но развитие шло здесь не в сторону ра- стущего разъединения церкви и государства и роста самостоятельности церковных владений, как в средние века, а как раз наоборот. Городская знать захватила владения храмов, как источник доходов и вЛасти, а демократия затем превратила их в государственную собственность и, распродавая приходы с торгов, уничтожила политическое влияние жрецов, а экономическое управление передала в руки общин. Большие храмы Аполлона в Дельфах или Афины в Афинах были сокровищницами эллинистического государства, депозитными кассами рабов, а некоторые храмы остались обладателями крупных земельных владений. Экономической же конкуренции с городской промышленностью у них не возникало. Секуляризации сакрального имущества не было и не могло быть, но «обмирщение» сосредоточенных прежде в храмах ремесл было если не формально, то фактически проведено в античных городах более радикально, чем в средневековых. Существенной причиной этого было отсутствие монастырей и церковной организации как самостоятельного межрегионального союза. Конфликты городского населения с представителями крупного землевладения свойственны античности так же, как средневековью и Новому времени в самом начале. Античный город имел аграрную политику, разрушавшую феодализм, и свою крестьянскую политику. Но эта политика была настолько шире средневековой по своему размаху, а значение ее для развития городов настолько отлично от применявшейся в средние века, что различие выступает очень четко и должно быть рассмотрена отдельно.