ГЛАВА VI НОМИНАЛИЗМ ЕДИНИЦЫ ЦЕННОСТИ

1. Отношения между Кнаппом и Бендиксеном.—2. Проблема равнове­сия современного общества у Бен-

' диксена. — 3. Конкретные деньги и абстрактная единица ценности.— 4. Счетные деньги Джемса Стюар­та.—5.

Теоретические отношения между Кнаппо.м и Бендиксеном .далеко не выяснены. Многие немецкие критики с легкой руки Борткевича, рклонные утверждать, что между ними не так уж много общего ¹). Каценеленбаум в своей классификации денеж­ных теорий заставляет их быть представителями двух раз­личных теорий, признавая Кнаппа единственным представи­телем государственно-номиналистической (хартальной) тео­рии, он без дальнейших околичностей зачисляет Бендиксена, наряду с Лифманом и Дальбергом по ведомству абстрактно­номиналистической теории. С другой стороны, профессор Бо­голепов считает, что «Бендиксен является сторонником госу­дарственной теории денег, разработанной Кнаппом».

Как смотрят на это дело сами заинтересованные лица? Кнапп в предисловии к своему труду, восхваляя Бендиксена

О Обычно при этом мобилизуется соображения на счет того, что у Кнаппа, мол «юридическая» теория денег (eine juristische Theorie), не имеющая ничего общего е хозяйственной теорией наминализма (к кото­рому относят и Бендиксена).—Ом., напр., статью Н. Haenel.— «Uber den «Geldwert» в Conrad’s Jarbucher» за март—апрель 1923 г.

и его превосходные личные качества, говорит в до­вольно неясной форме, что будучи одним из усерднейших и успешнейших защитников государственной теории, Бенди­ксен «старался дать на ряду с государственным также эконо­мическое об’яснение» денежной проблемы. Бендиксен, с дру­гой стороны, утверждает повсюду, что он является последо­вателем Кнаппа; придя еще ранее к аналогичным выводам, он в труде Кнаппа узнал свои собственные мысли. Свою за­дачу он видит в том, чтобы достроить то теоретическое здание, основу которого, по его собственному признанию, заложил Кнапп.

Сторонники хартализма обычно с одинаковой охотой ссылаются на Кнаппа и на Бендиксена^ не обнаруживая склонности считать, что они, таким образом, клянутся папой и Лютером.—Эльстер пробует все же разрешить этот вопрос. Он понимает хартализм и номинализм как две необходимые стороны одной цельной теории денег и говорит: «отношение хартализма к номинализму может быть короче всего выра­жено тем, что последний—хозяйственная теория,—он подчер­кивает, что денежный материал не имеет значения,—а харта­лизм относится к науке об управлении (Verwaltungslehre); ибо он обсуждает государственное регулирование (Regelung) денежного и платежного устройства, в особенности «создания денег».—В то же время Эльстер считает, что работа Кнаппа вовсе не нуждается в экономическом дополнении (Erganzung), возможно лишь дальнейшее развитие тех основ, которые уже имеются там. Нам сдается, что мнение Эльстера здесь наи­более справедливо, хотя на первый взгляд при знакомстве с Бендиксеном более всего поражает та масса нового, которое имеется у него по сравнению с Кнаппом. Тем не менее пра­вильно, что все это—лишь дальнейшая отделка постройки, в основном выполненной Кнаппом. И то новое, что Бендиксен дает, он ставит в рабскую зависимость от основных пунктов Кнапповской доктрины, не решаясь вносить в эти основы

■какие-либо существенные поправки. Однако, его дополнения так значительны, его попытки выбраться из тупика харта­лизма так отчаянно-смелы и остроумны, что его произведения представляют собой большой самостоятельный интерес.

Наконец, большой интерес, представляемый Бендиксеном, обусловлен и тем обстоятельством, что если Кнапп и его про­тивники сплошь и рядом находятся в различных плоскостях теоретического исследования—Кнапп занимается юридиче­ской, а противник—экономической стороной денежной про­блемы,—то Бендиксен ставит хартализм лицом к лицу с про­тивником, смело берется дать ему экономическое обоснование.

Исходным пунктом своего изложения Бендиксен обычно делает характеристику современной хозяйственной системы, выдержанную в духе социального об’ективизма и направлен­ную своим острием против двух групп противников харта­лизма: 1) против далеко не чуждых фетишизма металлистов' и 2) против теоретиков крайнего суб’ективизма, в роде Лиф­мана, считающего возможным в теории денег оставаться це­ликом на почве суб’єктивних психологических оценок.

Эта характеристика так близка к марксизму методологи­чески, что, читая ее у Бендиксена, для которого, вероятно, Маркс не существовал, невольно вспоминается раввин, дошед­ший своим умом до интегрального исчисления.

Излагая «принципы, на которых построена современная хозяйственная жизнь, так называемое «денежное хозяйство». Бендиксен говорит:

«При характеристике нашей хозяйственной жизни мы часто слышим слова: разделение труда, обмен благ. Оба вы­ражения не охватывают целиком экономической стороны

*) «Кнашп не дает экономического об’яанения явлений, а дает всего лишь искусственную систему классификации видов денег, не касаясь их возникновения и развития. Это—сшецифнчески-юридическое исследова­ние... основная экономическая проблема ценности денег и покупательной сиды денег остается совершенно вне сферы исследований».—Г иль- -фердинг. «Финансовый капитал», стр. 30.

явления, к которой все собственно сводится... Оба эти выра­жения являются несовершенным обозначением экономически важного положения, что работа предназначена обслужить не работающих, а иных лиц, из чего (естественно происходит обмен благ. Характерная черта нашего производства—работа на удовлетворение потребностей «других», безотносительно кого именно. Индивид работает для общества.

Уже на этой стадии развития мысли Бендиксена ясна ошибка, благодаря которой он умудрился, исходя из совер­шенно правильного и, мы бы сказали, марксистского пони­мания менового общества, как работы всех для всех,—притти к выводам совершенно катастрофическим в отношении денеж­ной теории. Эта ошибка заключается в формулировке про­блемы, которая, по мнению Бендиксена, встает перед тео­рией современной хозяйственной системы. Какова связь

*) Bendixen. Geld u. Kapital.

между производством и потреблением? вопрошает Бендиксен, при чем он понимает эту связь в индивидуалистиче­ски- р аспре д е лител ьн ом, так сказать, аспекте. По его мнению, «основное различие» между капитализмом и со­циализмом заключается в том, что «социалистическое государ­ство не заботится о том, чтобы отдельный индивид получил вознаграждение (Gegenleistung), соответствующее его услуге (Leistung). «Поэтому, ігри социализме,—говорит Бендиксен— будет отсутствовать индивидуальное равновесие». «Однако,— философствует Бендиксен,—и при социализме существовало бы разделение труда и работа всех для всех. И все, что было бы произведено, поступило бы, согласно определенным ука­заниям, в потребление. Равновесие между производством и потреблением, следовательно, и здесь будет иметь место».

Истинное соотношение вещей здесь поставлено' на голову.. Выходит, что при социализме-то равновесия будет меньше, чем при капитализме. Бендиксен совершенно забывает об основной проблеме теоретической экономии, понимаемой как помологическое исследование свободного менового общества,— о проблеме равновесия общественного произ­водства в неорганизованной системе. При капитализме и при социализме равновесие между производством и потребле­нием существует, ибо иначе не могло бы существовать само- общество. Но тип равновесия совершенно различен; это принципиальное различие равновесия, получающегося в од­ном случае, как результат сознательно-общественной авто­генной регулирующей воли, а в другом—как результат слепых стихийных гетерогенных законов рынка, — и конституирует тот или иной хозяйственный тип общества. Но проблемы этого равновесия, проблемы о том, кто, что и в каком количестве должен производить — для Бенди­ксена не существует. В этом отношении между социализмом и капитализмом, между организованным и неорганизованных! обществом ставится знак равенства. Рыночный закон равно­весия, закон ценности, как об’ективный гетерогенный про­цесс,—для Бендиксена не существует. Если он и говорит о ценности, то лишь о суб’ективной, и, собственно говоря, эта ценность, которой, по его мнению, должны заниматься эконо­мисты, существует неизвестно зачем. «Ценность заключается не в вещах, а в человеческих представлениях... это—результат

человеческой мыслительной деятельности»,—говорит Бенди­ксен в одном месте о ценности. Роль денег, как о б ’ е к ти­ра ц и и гетерогенного закона ценности, как всеобщего эквивалента товаров, подчиненных действию за­кона ценности, для Бендиксена не существует. «Сущность народно-хозяйственного фактора заключается в его функции Поэтому функциональное значение должно быть решающим для образования понятий в науке о народном хозяйстве»,—• говорит он в статье о понятии денег¹). Но беда в том, что роль денег, функциональное значение денег он понимает лишь в качестве Anweisung, Anrecht индивидуума на определенную сумму услуг взамен его труда в пользу общества, т.-е.—в ка­честве «рабочих денег» социалистов-утопистов. И понятно, что такое функциональное значение денег, существующее лишь в воображении Бендиксена, ничего утешительного не может нам сказать по поводу сущности этого явления в со­временном обществе.

Корень этой основной ошибки Бендиксена лежит в его принятии государственной теории денег, в том, что он разде­ляет основной тезис Кнаппа о деньгах, кай о создании право­порядка. Самая большая уступка хозяйственной теории, эко­номическому способу рассмотрения, на которую Бендиксен идет, это признание, что государство не указывает каждому заслуженную им долю в готовой к потреблению продукции. Эту задачу деньги выполняют без вмешательства государ­ства. Но он совершенно обходит вопрос о значении государ­ства, с одной стороны, и рыночных условий, с другой, в той роли, которую деньги играют не как легитимация бывшего владельца уже проданного товара на известную долю в обще­ственном продукте, а как легитимация, общественный штамп, который должен быть положен на любой товар и Vorleistung, чтобы их владелец вообще мог говорить о каком-либо возна­граждении и мог пред’явить какое-либо Anrecht. Это пред­варительное условие Бендиксен считает само-собою разумею­щимся, между тем именно здесь зарыта собака^{[523] [524]).}

Путь исследования Бендиксена в известной мере противо­положен логическому пути Кнаппа. Как мы уже выяснили, Кнапп приходит к номинализму единицы ценности, отправля­ясь от своего постулата о правовой природе денег; мостиком (довольно ненадежным) ему служат литрические долги. Для окончательной расправы с ценностью денег Бендиксен не ме­нее Кнаппа нуждается в номинализме единицы ценности. Но он пытается, в отличие от Кнаппа, прийти к номинальному ха­рактеру единицы ценности путем анализа экономической роли денег.

Когда мы говорим о деньгах, замечает Бендиксен, мы под­разумеваем: 1) либо конкретные деньги, т.-е. материально су­ществующее платежное средство, будет ли это денежный знак или какой-либо способ жирооборота; 2) либо абстрактные день­ги, т.-е. идеальную счетную единицу. «Конкретные деньги и абстрактная единица ценности имеют между собой не больше общего, чем звезды на небе и звезды на орденах». Сама по се­бе эта мысль не так уж нова и оригинальна.

Не имея ни гроша, мы можем оценивать многомиллиард­ные национальные имущества, ибо здесь деньги играют роль абстрактной единицы. С другой стороны, чтобы произвести хотя бы незначительный платеж, необходимо иметь данную сумму денег в конкретном виде.

Вопрос о различных определениях денег гораздо отчет­ливее и последовательнее разработан Эльстером, к которому мы поэтому сейчас обратимся. В главе «К синтезу понятий де­нег» он говорит:

«Деньги—это возможность участия в общественном прэ-

дукте; деньги в качестве платежного средства являются сред­ством осуществления этого участия; и наконец, деньги в ка­честве единицы ценности (которую мы можем назвать также «единицей цен») являются тажже мерилом участия в обще­ственном продукте. Возникает вопрос, идет ли здесь дело о трех различных выражениях одного и того же понятия или же о трех друг от друга совершенно отличных понятиях, являют­ся ли их возможность участия, платежное средство и еди­ница ценности качествами (Pradicaten) или определениями (Definitionen) денег».

На этот вопрос Эльстер решительно отвечает: «Они опре­деления (Definitionen)».

То же самое разделение понятий Эльстер изображает схе­матично следующим образом:

(1) . . . .

2) „платежное і средство".

3) „единица ( ценности".

1) Возможность участия J В обще- Ї

2) Средство участия ственном УДеньги

3) Мерило участия j продукте.

Однако, было бы ошибочно предполагать, что своими тре­мя определениями денег Эльстер существенно изменяет разде­ление денег Бендиксеном на конкретные (платежное средство) и абстрактные (единицы ценности). Дело в том, что сам Эль­стер признает, что отделение 1 от 2, отделение «возможности участия» от «средства участия» в общественном продукте име­ет лишь чисто теоретический интерес, да и то, повидимому небольшого значения; в этом чрезвычайно тонком различии «возможность участия» выступает как абстрактное условие, которое осуществляется в жизни при помощи конкретного «средства участия». Гораздо большее значение имеет, по мне­нию Эльстера, и притом не только в теории, но и на практике, различие «средства участия»—или попросту платежного сред­ства с одной стороны, и «мерила участия» единицы ценности, с другой.

По мнению Эльстера, речь идет также не о различных функциях, а о различных определениях денег. Олово «функ­ция» вообще покрывает всегда темные и недодуманные мысли; кроме того, разве можно сказать, что государство есть функция государства? Точно также с определениями денег.

Эти определения разделены между собой, существуют в

раздельном виде. Эльстер справедливо приводит примеры, ког­да мерило участия (единица ценности остается в течение дол­гого времени неизменной, в то время как платежное средство претерпевает многочисленные изменения (фунт стерлингов в Англии то времени Вильгельма Завоевателя); с другой стороны мы имеем случаи очень недавно созданных единиц ценности (германская марка с 1871 г., австрийская крона с 1892 г.).

В то яге время на вопрос о том, могли ли существовать деньги первоначально лишь в качестве платежного средства и не образовалась ли единица ценности лишь впоследствии,— Эльстер решительно отвечает, что с первой же ступени суще­ствования денег единица ценности, по самому существу по­нятия, должна была явиться чем-то отличным от платежного средства и иметь 'самостоятельное существование¹).

Однако, почему это так? Здесь мы подходим к решающе­му пункту, к тому «короткому смыслу», который имеют все эти «длинные речи» Эльстера. Справедливость требует ука­зать, что этот короткий смысл составляет целиком идейную собственность Бендиксена точно так же, как длинные речи— неот’емлемое имущество Эльстера.

Выругавшись по адресу металлической теории, Эльстер утверждает, что металлическое учение о деньгах, как «мериле ценности», ничего общего не имеет с номиналистическим взглядом на сущность денег, как единицы ценности, посред­ством которой, в качестве общего знаменателя всех ценностей и цен, мы считаем, начиная с возникновения нашего денеж- него хозяйства» ^{[525] [526]). «Из сперва лишь отрицательного сознания, что не измеряют ценностью одного товара в образе денег (in Geldgestalt) остальные товарные ценности, вскоре выросло положительное знание о существовании единицы ценности, ко­торая... представляет нечто отличное от платежного сред­ства» [527]).}

Роль единицы ценности в качестве всеобщего знаменателя всех ценностей выдвинута Бендиксоном, который часто оста­навливается на этом вопросе. Эта мысль служит ему для вящ- шего посрамления металлизма. «Каким бессмысленным кажется с точки зрения чистой логики связывание денег с валют­

ным металлом»...—восклицает он в одном месте¹). «Всеобщий знаменатель всех ценностей не может быть одновременно ex definitione числителем одной ценности. Лишь искусственно можно его сделать таковым, как это делают монетные уставы в странах с золотой валютой. Но этим не укрепляют деньги, а заволакиватю (verschleiert) их природу». Таким образом здесь, как и во многих других местах, читателю предоста­вляется от души пожалеть о том, что валютная политика находится в руках людей, безнадежных с точки зрения хар­тальной теории.

Учение о всеобщем знаменателе довольно выпукло обри­совано у Эльстера, к которому мы поэтому, и обратимся.

«О возникновения общественного хозяйства процесс обра­щения и распределения благ (Guterverteilung und Verbehr), т.-е. распределение благ, созданных всеми для всех, — про­исходит в числовых отношениях (Zahlenmassig); каждое веще­ственное благо и каждая услуга получают цену и этим всту­пают в чисто числовое отношение ко воем прочим благам и услугам. С общественным хозяйством возник мир чисел (die Zahlenwelt), ценностей и цен; возник посредством того индиви­дуально-психологического процесса, который со своей стороны заставил благо сделаться деньгами (das Gut zum Gelde werden), того индивидульно-психологического процесса, значение ко­торого для нашего современного хозяйства мы еще познаем; fzu erkenner glauben) но причинную обусловленность кото­рого и скрытые от нас тайники человеческого духа мы, однако, не постигнем, и поэтому скромно оставим в стороне, как «проблему хозяйства».

Ценность и цены современного общественного хозяй­ства—это числовые отношения (zahlenmassige Beziehungen) между хозяйственными предметам; но где имеются числа, там—по самому понятию—имеется и единица. Существование единицы ценности, как всеобщего знаменателя всех ценностей и цен, подтвержденное уже чисто эмпирическим наблюдением современного платежного оборота (Zahlungsverkehr), оказы­вается в свете этого рассмотрения также и логической необ­ходимостью» ²).

Вот каким путем Эльстер приходит к утверждению само­стоятельного от платежного средства существования единицы ценности. Нас, однако, здесь интересует другое.. На основа­нии предыдущих рассуждений Эльстер далее определяет отно­шение единицы ценности к платежному средству, как отно­шение количества к субстанции.

Эльстер недоволен указанием Борткевича насчет того, что Кнапп кое - чем воспользовался из экономических воззре­ний классической эпохи. Но нельзя не видеть в только что приведенных рассуждениях Бендиксена и Эльстера. что-либо другое, как не возрождение давным-давно опровергнутых взглядов.

«Счетные деньги есть не что иное, как произвольный масштаб с равными делениями, изобретенный для измерения относительной ценности продающихся предметов. Счетные деньги—вещь, совершенно отличная от монетных денег, ко­торые являются ценой (цена означает здесь реальный экви­валент, как у английских экономических писателей XVIII сто­летия); они могли бы существовать хотя бы на свете не было никакой субстанции, которая была бы пропорциональным эквивалентом для всех товаров. Счетные деньги играют та­кую же роль для ценности предметов, как градусы, минуты, секунды и т. д. для углов, или масштаб для географических карт и т. д. Во всех этих изобретениях мы принимаем неко­торое определение за единицу. Полезность всех установлений этого рода ограничивается единственно тем, что они являются показателями пропорции; в том же заключается и полезность денежной единицы. Следовательно, она не может находиться ни в каком постоянном отношении к какой-нибудь части ценности, т.-е. не может быть исключительно приуро­чена к какому-либо определенному количеству золота, серебра или другого товара... Так как ценность товаров зависит от об­щей совокупности влияющих на нее обстоятельств и капризов людей, то следовало бы ее рассматривать только как изме­няющуюся в отношении к этой единице... Деньги—только идеальный масштаб с разными делениями')...»

После сравнения этого отрывка из Джемса Стюарта с рас­суждениями Бендиксена—Эльстера пророчески звучат слова

*) Цитировано по Марксу. «К критике» и т. д. Отр. 66—67.

Маркса: «Теория идеальной единицы денежной меры так полно развита у Джемса Стюарта, что его бессознательные последователи—бессознательные, так как они даже его не знали—не могли изобрести ни нового способа выражения, ни даже нового примера». Впрочем, прогресс в экономической

» науке со времен Маркса оказал свое влияние: надо отдать справедливость Эльстеру—Бендиксену: они пользуются но­выми примерами, способ выражения у них также иногда своеобразен. Но за этими поправками утверждение Маркса сохранило свою силу в течение полувека; даже его указание на бессознательных последователей целиком относится к Беи- диксену, который в одном месте указывает, что есть два пути разработки денежной теории: 1) изучение всей предшествую­щей литературы, в особенности английской и 2) работа в области практики денежного обращения. Путь Бендиксена, разумеется, второй. Отсутствие у Бендиксена подозрений на­счет существования Дж .Стюарта—вещь более чем вероятная. А между тем в новизне харталистов основательно слы­

шится Стюартовская старинка.

В самом деле — счетные деньги и монетные деньги

Стюарта—вот вам абстрактные и конкретные деньги Бенди­ксена; показатель пропорции и всеобщий знаменатель нахо­дятся в 'большой логической близости; указание Стюарта, что денежная единица не может находиться в постоянном отноше­нии к определенному количеству золота и т. д., лишь пере­фразировано Бендексеном в его рассуждении о том, что все­общий знаменатель не может совпадать с одним из числите­лей (ex definitione). Характерно, что и в определении причин, влияющих на ценность товаров, мистицизм Эльстера является .лишь пересказом мысли Стюарта о «капризах людей». Нако­нец, сравнение единицы ценности с градусом и минутой также характерно для представителя нации мореплавателей XVIII века, как сравнение с метром—для немца XX века.

В чем однако основная ошибка Дж.Стюарта и его «бес­сознательных последователей» Бендиксена—Эльстера? В са­мом первобытном и безнадежном смешении мерила ценности и масштаба цен. Наш любитель «синтеза понятий» Эльстер, который на каждом шагу клянется логикой и научным обра­зованием понятий, напрасно сваливает с больной головы на здоровую, когда он упрекает металлистов в смешении единицы

ценности и мерила ценности. Если некоторые из буржуазных металлистов действительно грешны в этом отношении, то у других мы встречаем довольно ясное отделение этих двух по­нятий. Так, например, К. Менгер совершенно отрицает за день­гами функцию «мерила ценности», вполне последовательно по­лагая, со своей точки зрения—теории суб’ективной ценности, что необходимость существования мерила ценности, как пред­посылки обмена — полнейший абсурд. Менгер признает по­этому за деньгами лишь роль масштаба и показателя цен *).

Неспособность понять различие между мерилом ценности и масштабом цен особенно наглядно выступает у Эльстера. К нему целиком Относится то, что Маркс писал по поводу Бер­кли, Стюарта и др.: «Не понимая превращения мерила ценно­сти в масштаб цен, он, естественно, думает, что определенное количество золота, служащее единицей меры, относится как мера не к другим количествам золота, но к ценностям как к таковым. Так как, товары, посредством превращения их цен­ностей в цены, делаются одноименными величинами, то он отрицает качественные свойства того мерила, которое делает их одноименными, и так как при этом сравнении различных количеств золота, количество золота, •служащего единицей меры, условно, то он не признает, чтобы ее вообще следовало устанавливать²).

Говоря о единице ценности, о количественном определе­нии той субстанции, которая заключается в конкретных день­гах, Эльстер фактически толкует исключительно о масштабе цен, постольку он не вносит решительно ничего нового (как и Бендиксен со своим всеобщим знаменателем). Номинализм денежной единицы, подразумевая под ней масштаб цен, дан­ным давно известен и бесспорен. Более того, роль государства в деле установления условной номинальной единицы денег признается далеко не одними харталистами. «Так как опре­деление единицы меры, ее долевых частей и названий яв­ляется, с одной стороны, совершенно условным, а, с другой стороны, это определение должно иметь характер всеобщности и обязательности, то пришлось установить его закон о м. Следовательно, на долю правительства выпала чисто фор­мальная операция»³).—Но мы уже видели, чтоу Бендиюсеиа—

*) Статья в Hwb d. SW. В. IV. S. 582 и след.

²⁾ «К к/ригике», стр. 67.

³⁾ «К критике», стр. 58.

Эльстера «умысел другой тут был». Не даром Эльстер прово­дит знак равенства между единицей ценности и единицей цен цен¹). (Werteinheit и Preisenheit).

Номиналисты хотят доказать, что денежная единица яв­ляется условной, номинальной величиной не только по отно­шению к денежным ценам, к определенным количествам денег, но и по отношению к самим товарам, к их качествам, к их ценностям. Иными словами, номинализм единицы денег пре­вращается в номинализм единицы ценности; а из номина­лизма единицы ценности следует, что деньги не имеют само стоятельиой ценности.

Подмена единицы ценности единицей цен, подмена коли­чественных отношений денег (т.-е. денежных цен) непосред­ственными отношениями товарных масс (т.-е. товарных цен­ностей)—вот задача Эльстера.Насколько он грубо с ней спра­вляется, показывает 'Следующее рассуждение: «Представле­ние, которое мы называем единицей ценности, означает пред­ставление количества благ, возможность получения которых платежное средство обычно предоставляет своему вла­дельцу» *). Выходит, будто определенная денежная сумма дает нам постоянное количество благ; рыночных колебаний цен не существует; при таких условиях масштаб цен, разумеется, будет одновременно и масштабом ценностей, но какое отно­шение подобный порядок имеет к грешному товаропроизводя­щему обществу — остается секретом автора.

Впрочем, Эльстер здесь лишь в грубой форме повторяет то же идейное богатство, что Бендиксен преподносит на каж­дом шагу в тонкой литературной отделке, в виде весьма по­пулярных примеров.

Более подробно мы познакомимся с этими примерами в главе о ценности денег. Здесь отметим лишь, что все эти при-

Э «Необходимость принятия некоторого количества золота за единицу меры, а вместе с тем ого частей за деление этой единицы, вызывает уанос представление, будто определенное количество зо­лота, имеющее естественно изменяющуюся ценность, поставлено в постоянное отношение, как ценность, к меновым ценностям това- іров; при чем, не замечают только того, что меновые ценности това­ров превращаются в цены, в количества золота еще прежде, чем золото разовьется в масштаб цен». — «К критике», стр. 57.

²) Die Seele d. Geldes. S. 94.

меры (знаменитый пример театрального билета и т. д.) осно­ваны на том, что Бендиксен фатально заменяет условные знаки, представляющие совершенно определенные блага, (на­пример, багажная квитанция), деньгами, реальное значение которых в потребительных благах, как известно, определяется лишь на рынке. Одну из метафор Бендиксена, однако, раз­берем здесь.

Предостерегая против смешения абстрактной единицы цен­ности с конкретным платежным средством, Бендиксен поль­зуется следующим сравнением.—«Мне не приходится особенно предостерегать против смешения метра с метровой линейкой. Последняя имеет определенную длину, именно ту, которая на ней обозначена. Метр же есть длина, обозначение для длины. Метр относится к метровой линейке, как единица ценности к платежному средству. Метровая .линейка, и платежное сред­ство является носителями тех величин, которые они обозна­чают».

Это сравнение обращается целиком против Бендиксена, как только мы разберем подмену метра в качестве измерителя, меры длины—метром в качестве основной единицы определен­ной (метрической) системы мер длины, в качестве масштаба длины. Не трудно заметить, что противопоставляя метр мет­ровой линейке, Бендиксен фактически говорит не о метре— мериле, а о метре—масштабе. Ведь, только для метра—мас­штаба, для метра — счетной единицы, достаточно, чтобы он «был длиной», «обозначал длину». Всякому ясно, что нельзя измерить длину метром, написанным на бумаге; между тем, он—длина и обозначает длину. Для того, чтобы служить ме­рой длины, метр должен иметь еще одно качество: он должен обладать длиной. С этой точки зрения не выдерживает никакой критики аналогия Бендиксена. Абстрактная единица ценности соответствует абстрактному понятию метра. Далее, платежное средство, гласящее на известное количество счет­ных единиц, но не обладающее ценностью, а лишь обознача­ющее и представляющее ее, соответствует не метровой линейке, а некоему обозначенному на бумаге количеству метров, полу­ченному в результате измерения. Наконец, конкретному метру, метровой линейке, не только обозначающей, но и обладающей длиной, на стороне денег не 'Соответствует ничего. Ибо Бен-

диксен не признает мерила ценности, в то время как мерило длины он, надо полагать, не будет отрицать.

Здесь мы подходим к проблеме ценности денег. Предва­рительно заметим, что Бендиксен, как и Эльстер, вынуждены допустить ряд натяжек и невязок в своем учении о номиналь­ной единице ценности лишь потому, что они отрицают абсо­лютную товарную ценность. Между тем признание абсолютной ценности отнюдь не противоречит само по себе учению о номи­нальности денежной единицы. В этом отношении в более бла­гоприятном положении находятся ранние социалисты—уто­писты «рабочих денег». У них рабочее время служит имманент­ным мерилом и субстанцией ценности. Поэтому, когда они утверждают, что счетные денежные названия, обозначая опре­деленные количества рабочего времени, представляют сами по себе отношения товарных ценностей,—они по своему правы. Другое дело,—они попадают в вопиющее противоречие с дей­ствительностью, противоречие, эмпирически выраженное кра­хом затей в роде Оуэновского «трудового банка» и т.п. Однако, Бендиксен,как увидим ниже, весьма туманно говорит о цен­ности вообще, а абсолютной ценности он видимо не признает; с мистическими же рассуждениями Эльстера о ценностных факторах, лежащих но ту сторону человеческого познания, мы уже знакомы. Это бесцеремонное обращение с ценностью спасает наших экономических обоснователей хартализма, от непосредственного и явного краха, постигающего теории вроде учения о «рабочих деньгах». Этот же взгляд на ценность вы­зывает попытки харталистов экономически обосновать номи­нализм денежной единицы, как единицы ценности, взятой в отношении к товарам. Неудачу подобных попыток мы здесь пытались разоблачить.

ГЛАВА VII

ПРОБЛЕМА ЦЕННОСТИ ДЕНЕГ У БЕНДИКСЕНА

1. Так называемая ценность де­нег — отражение цен товаров. — 2. Суб’єктивная и об’єктивная цен­ность денег. — 3. Отрицание об'ек- тивной теории ценности.

, Перейдем К проблеме ценности денег.

Понятно, что деньги, как абстрактная единица ценности,

как 'величина, существующая в нашем представлении, не могут

иметь ценности, это—логически невозможно... Единица цен­ности есть ценность, как метр есть длина, а не имеет длину. Эта теоретическая мудрость не переходит за пределы нами разобранного выше.

Но как обстоит дело с конкретными деньгами? Имеют ли они ценность? — «Вопрос о ценности денег — металлический атавизм. Развитие денег прошло путь от полноценного мено­вого блага до абстрактно# единицы ценности, хотя конкретные знаки ценности сохранили качество полноценного менового блага в известной части, а именно в металлическом содержа­нии монет. Последнее обстоятельство является величайшим препятствием к определению понятий абстрактной единицы ценности». Зато, напротив, значительно облегчается понимание посредством предположения жирооборота¹). «Когда кто-либо имеет вещное или обязательственное право на десятую часть содержимого бочки вина, имеет ли тогда это право для него иную ценность, чем десятая часть бочки? Известная денежная претензия (Giro Guthaben)—нечто иное, как притязания на покупаемые вещи и услуги».—Здесь выясняется истинное от­ношение между конкретными деньгами и абстрактной едини­цей ценности. Конкретное платежное средство—это лишь сви­детельство, гласящее на известную сумму абстрактных счет­ных единиц. «Сущность денег—это документированное в них притязание на соответственные услуги, право на которые вла­делец получил посредством своих предварительных услуг. Измерение услуг и 'соответствующих контр-услут (Leistungen и. Gegenleistungen) требует сложного счета в единицах ценно­сти, который, как при карточной -игре, может производиться при помощи марок или же посредством записей. Держат ли марки в руке или имеют выписанные иа них требования—без­различно. Существенное в обоих случаях одинаково: что имеют право—выписанное в известном числе единиц ценно­сти—на получение контр-услуг. Таким образом, деньги лишь вспомогательное средство для счета. Речь идет не об его цен­ности, а о том, чтобы не было ошибок из-за неправильного создания денег, чтобы неравноценное не стало ошибочно обме­ниваться друг па друга». Далее, мы узнаем, что Бендиксен

Подобную же просветительную роль играет нотальное обращение. «Австрийцу не нужно об’яснять номинальный характер, единицы цен­ности»—говорит Бендиксен в одном месте. ’

называет правильным и неправильным созданием денег, а пока ограничимся лишь его трактовкой проблемы ценности денег. «То, что мы называем ценностью денег, есть лишь рефлектив­ное представление, говорит он, дериват из всех известных нам цен».—«Деньги имеют ценность всего того, что на них можно купить»—пишет он в другой статье. «Когда ценность денег берется в смысле покупательной силы, то на деле речь идет о ценах товаров, а не о ценности денег». «Цены—это первич­ное явление; так называемая ценность денег—это отражение».

«То, что мы называем ценностью денег—это рефлектив­ное представление, которое образуется из всех нам известных цен. Это—не понятие, а неясное отражение (unklares Bild)», говорит Бендиксен, и эта характеристика не совсем неверна но отношению к его собственным воззрениям на ценность денег. Когда Мизес обращается к харталистам с вопросом: «Как об’ясняется существующее меновое отношение между деньгами и остальными хозяйственными благами?» и считает, что «этот вопрос... единственно составляет проблему денег», Бендиксен спокойно возражает, что он вообще не признает су­ществования «меновых отношений между деньгами и това­рами». «Кто покупает средства существования на свои деньги, тот так же мало обменивает деньги на средства существова­ния, как я после окончания своего путешествия «обмениваю» багажную квитанцию па евой багаж».—«Я оспариваю мнение, будто здесь речь идет об обмене одного хозяйственного блага на другие хозяйственные блага. Ибо деньги не хозяйственное благо, а легитимация на получение хозяйственных благ» *).

Это свое положение, что деньги служат .лишь легитима-

’) Было бы удивительно, если бы в настоящее время в Советском Союзе не было того или иного отражения подобных номиналистических взглядов. В самом деле, благоприятнейшая .почва для этого дана тем об­стоятельством, чту наш современный экономический строй переходный по своему историческому (значению—'заключает в себе довольно пеструю смесь элементов, планово-огрганизованного, с одной стороны, и стихийно - организованного, с другой стороны, хозяйства. В такой сложной обстановке правильная оденка явлений денежного обращения представляет ообою особенные трудности. Незначительная переоценка значения планово-регулирующето момента и ошибка, родственная но существу воззрениям номинализму типа Бендиксена, готова. Такую ошибку делает, например, тов. Струмилин в своих статьях в «Эконо­мической Жизни», по поводу денежной реформы. Он выставляет, напри-

цией, удостоверением и не должны, поэтому, обладать ценно­стью, Бендиксен популяризует множество раз; приведем еще один довольно удачный вариант:

Представьте себе, говорит наш автор, паренька, который вызвался сыграть в шахматы с двумя лучшими в городе игро­ками, заявляя, что он либо выиграет одну партию, либо обе будут в ничью, при условии, что в одной партии первый ход будет у него, а в другой у его противника. Весь секрет игры будет заключаться в том, что этот паренек будет повторять во второй партии все те ходы, которые делает его противник в первой партии. Этой притчей Бендиксен опровергает утвер­ждение, что «деньги, поскольку служат обороту товаров, дол­жны быть сами товаром и предметом оценки. Так же мало, как наш молодой человек может пред’являть претензии быть зачисленным в корифеи шахматной игры, так же мало сле­дует включать деньги в круг действительных благ, как особое благо. Они служат посредником между благами, как наш па­рень между шахматными игроками».

Положительная точка зрения Бендиксена по вопросу о ценности денег выяснится вполне лишь тогда, когда мы раз­берем его самозащиту против многочисленых противников. Все возражения, на которые Бендиксену приходится отвечать, можно разделить на две группы. Во-первых, указания на суб’­єктивную ценность денег, в роде возражения Гейна. Во-вто­рых, указания на об’єктивную ценность денег, определяемую их покупательной силой.

Что касается суб’ективной ценности денег, то с этим во­просом Бендиксен справляется легко; его возражения здесь

мер, следующее положение: «зафиксированный уровень оптовых цен госу­дарственной промышленности—вот, повидимому, все, что требуется для устойчивости нашей валюты». Совершенно прав тов. Сокольников, возражая т. Струмилину следующим образом: «Теория денег тов. Струм.и лина имела бы почву под ногами, если бы мы имелп закон­ченное социалистическое общество... Если бы у нас целиком было социа­листическое хозяйство, если бы у нас не играло преобладающую роль мел­кое товарное хозяйство, если бы мы не были в зависимости от внешнего рынка, где законы политической экономии калгиталиснического хозяйства целиком остались в сиде, то был бы прав тов. С т р у м и л и н» (Г. Со­кольников. «Денежная реформа и пути'ее закрепления», стр. 16).— Номиналистический «уклон», как видим, и в данном случае имеет своей предпосылкой некую апперцепцию организованного общества.

целиком справедливы. Ученый удивляется, говорит он, почему каждый принимает деньги, когда они ему не нужны по своим материальным свойствам. Такое недоумение возможно лишь на почве смешения юридического момента с экономическим. Тот, кто за свой товар или, скажем по Бендиксену, за свою услугу получает деньги — удовлетворен лишь в юридическом отношении; экономически же он является носителем требо­вания на соответственную услугу и удовлетворяется лишь при покупке. «Единичная сделка — лишь половина желан­ного»,—говорит Бендиксен. Доверяют, ведь, железной дороге, когда покупают проездной билет, который бесполезен по своим природным свойствам, как кусочек картона. Точно так же до­веряют обороту (Verkehr), когда берут деньги.

Но, и с другой стороны, противники Бендиксена здесь не­правы, ибо «когда говорят о суб’ективной ценности денег, т.-е. о психологической оценке, то... делают ошибку, ибо психологи­ческая оценка не оказывает никакого экономического влия­ния, она существует лишь в системах теоретиков ценности,— насмешливо заявляет Бендиксен. Вследствие всех этих моти­вов «теоретик ценности, который ищет ценность денег», пред­ставляется Бендиксену «столь же удивительным, как химик, исследующий средства питания, который предпринял бы ис­следование питательных свойств ложки», и именно с таким химиком Бендиксен в очень вежливой форме сравнивает Гейна. ' Г ■ 'И

Когда Бендиксен переходит к разбору возражений против­ников другой группы, указывающих на покупательную силу денег, как на их социально-об’ективную ценность, он чаще всего вместо аргумента повторяет свое определение денег, как легитимации, определение, в которое входит предпосылка организованного общества. Мы уже видели этот прием на при­мере Мизеса, которому Бендиксен возражает, что он вовсе не признает существования меновых отношений между деньгами и товарами.

Здесь критика учения Бендиксена приобретает интерес линть, когда она направлена против самого определения сущ­ности денег, даваемого Бендиксеном, ибо здесь in писе уже содержится отрицание ценности денег и в об’ективном смысле. Окончательный вопрос о правоте той или иной точки зрения здесь разрешается в зависимости от того, какая точка зрения

ближе к действительному положению вещей и пригодна для об’яснения явлений действительности. Насколько нам из­вестно, лишь Диль довольно отчетливо открывает ахиллесову пяту Бендиксена. Он говорит: «Можно, конечно, признать, что при известном хозяйственном строе деньги могут быть только платежным средством или счетной единицей, могут рассма­триваться только, как чек на получение ценности, как символ. Таково, например, будет положение в коммунистическом строе.

В общественном строе, опирающемся на частную соб­ственность и свободную конкуренцию, деньги выполняют важ­нейшую функцию, являясь средством с р а в и е н и я ценностей, средством установления цен».

Как Бендиксен отвечает на это разоблачение рокового пункта? Пользуясь парой неудачных выражений Диля, Бен­диксен изображает дело так, как будто бы речь шла о суб’ек­тивной ценности денег, с одной стороны, и товаров, с другой. Существование бумажно-денежного обращения достаточно опровергает «аксиому» Диля, по мнению которого, будто бы «покупатель должен научиться оценивать товары в ценно­сти золота, а также вычислять в процентах степень своего до­верия к бумажным деньгам и соответственно этому назначать цену», чего, понятно, не происходит в действительности¹). Правда, Диль предупреждает подобное возражение. «Если люди не думают о ценности золота, то она не может иметь решающего значения»,—резюмирует он подобный аргумент и замечает: «Как будто люди, вообще, отдают себе отчет во вза­имоотношениях явлений в области народного хозяйства». Не­достаточность позиции Диля здесь выступает наиболее отчет­ливо. Если бы он мог подкрепить свое меланхолическое заме­чание логически стройной об’ективной теорией ценности, ка­ковой является лишь об’єктивная теория трудовой ценности, Бендиксен был бы обезоружен в этом пункте. Отсутствие у Диля подобной опоры в теории ценности! служит Бендиксену

*) «В Другом мес-те Бендиксен еще грубее изображает івоззрения Диля: «По мнению Диля, покупатель кладет в основу своей оценки то­варов ценность, которую отдельный суб’єкт приписывает золоту исключи­тельно, как металлу, как товару... ,Но это уже суб’єктивная ценность... Для калькуляции рыночных цен, для установления об'єктивних ценно­стей и их сравнения, она но лопичесвим соображениям! не применима, ибо, как сказано выше, субъективные восприятия отдельного суб,екта несравнимы с вычислением цен и объективных ценностей». 'Стр. 86.

якорем спасения. На вопрос Диля: «каким образом было бы возможно сравнивать ценность без tetrium comparationis? Д Бендиксен отвечает: «Требуемым логикой tertium comparationis между двумя сравниваемыми предметами будет то общее свой­ство, которое делает их сходными между собою. Поэтому, не­сравнима об’єктивная ценность какой-либо вещи с благородным металлом, например, с золо­том, ибо об’єктивная ценность вещи—это суждение, что она по той или иной цене найдет покупателей или продавцов, а суждение ни в коем случае нельзя сравнивать с конкретной вещью». Поэтому, об’єктивную ценность вещи можно сравни­вать не с золотом, а с об’ективной ценностью золота, но послед­ней «при золотой валюте может быть только установленная законом монетная цена». Иными словами, пользуясь невыяс­ненностью этих понятий у самого Диля, Бендиксен изображает об’єктивную ценность блага в виде его денежной цены и счи­тает возможным сравнение последней лить с ценой же золота, т.-е. с его монетной ценой, гласящей на единицы ценности; об’єктивная ценность товаров может иметь в качестве tertium comparationis лишь номинальную единицу ценности. Не го­воря этого прямо, Бендиксен здесь, как и в других местах, фактически отрицает самую возможность существования теории ценности, как теоретического об’яенения процесса образования цен. Это вполне логично и последовательно с его точки зрения, фактически отрицающей гетерогенность хозяй­ственного процесса. Суб’єктивная ценность не имеет никакого экономического значения; об’єктивная ценность это и есть цена.

Однако, наше утверждение, что Бендиксен ликвидирует теорию ценности, может показаться несправедливым. Ведь он часто говорит, что лишь деньги не имеют ценности, товары же обладают ею. Однако, не трудно показать, что во всех этих случаях он фактически говорит не об об’ективной меновой ценности, которая определяет цену товара, а о той самой суб’­ективной ценности, которая по его же собственному мнению не имеет никакого экономического значения и существует лишь в системе теоретиков ценности^{[528] [529]). «Если бы покупка дей-}

433

ствительно была обменом денег и товара, процесс оценки кос­нулся бы обоих предметов». Однако этого, по мнению Бенди­ксена, нет, и речь идет не о собственной ценности денег, а о ценах товаров, которые рефлектируются в так называемую ценность денег. Поэтому «ненаучно говорить о ценности де­нег в том смысле, как говорят о ценности товаров», т.-е. оче­видно, в смысле «процесса оценки». В другом месте он за­являет: «И конкретные деньги не представляют собой предмета, к которому мог бы относиться процесс оценки. Ибо они выра жены в абстрактных единицах ценности, которые не поддаются оценке... Деньги лишь посредник при взаимных услугах (Leistungen). Лишь на последние направляются человеческая воля и оценивающая мысль».

Спор между Дилем и Бендиксеном становится в значи­тельной мере бесплодным, когда он переходит на почву теории ценности. Ибо Диль не противопоставляет полному отсут­ствию теории ценности у Бендиксена свою положительную тео­рию ценности, которая была бы об’ективным законом равнове­сия товарного общества. Поэтому, и его указание на то, что деньги Бендиксена могли бы иметь место в организованном обществе, а не в современном, показывает, что Диль нашел водораздел между построениями Бендиксена и экономической теорией денег, открыл основную ошибку Бендиксена, но не смог воспользоваться своим открытием для окончательной теоретической победы, которая возможна лишь с точки зре­ния марксистской экономической теории.

Мы уже выше указали, что вся, с виду такая богатая ар­гументация против существования ценности денег по суще­ству сводится к повторению, вместо доказательства, исходного в методологическом отношении взгляда Бендиксена на сущ­ность денег в хозяйственном отношении. Театральный билет, багажная вкиганция, остроумный шахматист—все это различ­ные ипостаси «свидетельства на встречную услугу» в произ­водственной .системе общества, которое мыслится им, как неио- средственно-арганивованное. Так как роль денет в современ­ном обществе существенно иная,—некоторые примеры нашего автора поражают своим искусственным характером и подчас крайне неудачны.

Укажем следующий пример, который должен служить Бендиксену, для доказательства ex analogia. — «Акция... —

говорит автор,—есть участие в предприятии, но среди хозяй­ственных благ нации она не имеет самостоятельного существо­вания на ряду с ценностями, заключающимися в самом пред­приятии». Единственно, что этот пример может показать, это—что существуют на свете деньги, не обладающие матери­альною ценностью, но ведь в этом не сомневается ни один че­ловек. Что же касается вопроса по существу, то ведь не всякие деньги можно приравнять к акции в том отношении, что они не имеют самостоятельного существования на ряду с ценно­стями общественного оборота, ибо полноценные деньги, золо­той запас банков и т. д. «среди хозяйственных благ нации» принимаются в расчет, например, при статистике националь­ного богатства, и в этом случае между деньгами и акциями нет решительно ничего общего. В одном месте Бендиксеи так увлекается в борьбе против теории ценности денег, что заявляет в ответ на требования полноценности монет: «Теат­ральный билет за четыре марки, который содержал бы че­тыре марки серебра, был бы таким же мудреным учрежде­нием». Однако, остается совершенно невыясненным, почему человечество никогда не чеканило из серебра театральных билетов, не пользуется с’едобными требованиями на хлеб, не создает акций из золота и драгоценных камней, а деньги часто изготовляет из полноценного материала. Единственное об’яс­нение этого в высокой степени странного каприза истории Бендиксен видит в историческом прошлом, в том, что деньги развивались из полноценного менового блага, в металличе­ском атавизме.

Далее, наир., говоря о притязании на хлеб, автор подра­зумевает притязание на известное количество хлеба (точно так же, как он говорит о праве на десятую часть бочки вина). Как известно, имея в руках деньги, наш автор никогда ие сможет установить точно количество благ, притязанием на которые эти деньги являются в различные моменты. Багаж­ную квитанцию автор может обменять на определенное коли­чество благ, неизменное во времени, чего ни в коем случае нельзя сказать об определенном количестве денег.

На это совершенно справедливо указывает Гельферих: «Если бы деньги были не самостоятельным благом (ein Gut an sich), а только знаком или притязанием на действительные блага, то деньги должны были бы обмениваться на определен-

ные количества определенных благ в определенных инстан­циях; ибо притязание, представитель или символ совершенно немыслимо, если точно не определяется то, что замещается или символизируется» [530]). Таким образом, внешняя, поверхно­стная сторона ошибки номиналистической трактовки денег уловлена Гельферихом, он, однако, не в состоянии раскрыть внутреннюю основу этой ошибки, потому, что он сам придер­живается эклектических воззрений т. н. функциональной тео­рии ценности денег, которая в наиболее резких чертах может быть сведена к следующему ходу мыслей: товары обмени­ваются на деньги в определенных отношениях, ибо деньки обладают ценностью; а деньки обладают ценностью потому и постольку, что и поскольку они обмениваются на товары в определенных пропорциях. Эта ничего не обгоняющая тав­тология лишена какого бы то ни было теоретического смысла; несмотря на это (или, быть может, именно поэтому?) она пред­ставляется вполне достаточной университетской науке, среди которой имеет много последователей. В эклектической фун­кциональной теории мы видим яркое воплощение наиболее характерной черты буржуазной экономической науки эпохи упадка: замена какой бы то ни было попытки проникнуть вглубь вещей, докопаться до скрытых пружин социальных законов — описанием и .сопоставлением явлений в том виде, как они непосредственно даны в действительности.

Как мы уже видели, при более глубоком анализе корней номиналистических заблуждений выясняется, что номинали­стическая трактовка денег, как знака, связана с игнорирова­нием гетерогенных ценностных законов, невидимо («за спи­ной товаропроизводителей») господствующих в обществе на определенной, исторически переходящей ступени его развития.