ПОТРЕБИТЕЛЬНАЯ И МЕНОВАЯ ЦЕННОСТЬ

Если считать Адама' Смита первым экономистом было бы и не совсем точно, то во всяком случае справедливо, что он был первым экономистом, который дал более или ме­нее законченну ю экономическую теорию¹).

*) «Хотя А. Смита и называют часто творцом политической эконо­мии, но это неверно. Адам Смит только свел воедино вое предшество­вавшие попытки анализа экономических явлений и сделал это столь блестяще, как по форме, так и по содержанию, что совершенно затмил своих предшественников». А. Н. Миклашевский. «История поли­тической экономия». Юрьев, 1909, стр. 192.

что он должен был дать более или менее определенное учение о ценности. И, действительно, такое учение у Смита имеется; более того, оно занимает у него то центральное место, какое принадлежит ему по праву. «Каждая наука,—справедливо говорит Ю. Г. Жуковский.—-имеет такое особое основное поня­тие, которым определяется предмет ее и круг подлежащего ее разработке материала, ее сфера. Смит сразу определяет круг предметов, подлежащих его исследованию, понятием цены. Цена служит для Смита тем общим генерическим родовым явлением, или, вернее, общим генерическим признаком эконо­мического явления, которое обнимает вое остальное [1]).

Смит различает два вида ценности: ценность потреби­тельную и ценность меновую. «Заметим,—говорит он,—что слово ценность имеет два различных значения: иногда им обозначается полезность какого-либо известного предмета, а иногда 'оно обозначает возможность, представляемую этим предметом, купить на нею другие предметы. Первую можно назвать ценностью в употреблении (т.-е. потреби­тельною ценностью, по общепринятой в политической эконо­мил терминологии.—В. П.), а другую ценностью мено­вою (или относительною ценностью, как несколько, выше поясняет сам А.

Но имеют ли они друг с другом какую-либо связь? Дру­гими словами, определяется ли, по Смиту, меновая ценность товара его ценностью в употреблении или полезностью? На этот счет мы имеем самое решительное и недвусмысленное за­явление самого же Смита. Непосредственно вслед за приве­денными словами он продолжает: «Предметы, имеющие чрез­вычайно высокую ценность в употреблении, не­редко вовсе не имеют или имеют весьма ничтожную мено­вую ценность». И для того, чтобы яснее подчеркнуть свою мысль и нагляднее выставить абсурдность противопо­ложного утверждения, Смит добавляет: «Ничего не может

быть необходимее воды, но за нее едва ли что можно купить или выменять. Алмаз, напротив того, едва ли имеет какую ценность в употреблении, но за него часто можно выменять огромное количество других вещей»¹). Из этих слов с несом­ненностью вытекает, что, по мнению Смита, полезность вещи или «блага», как любят выражаться буржуазные экономи­сты, не имеет никакой связи с его меновой ценностью, что эта меновая ценность определяется какими угодно иными факто­рами, но только не полезностью этого «блага». Что таков истинный смысл учения Смита в данном вопросе, подчерки­вает также и Мак-Кулох. «Очевидно,—пишет Мак-Кулох,—что полезность предмета мены есть качество, не имеющее ни­чего общего с их способностью к обмену... Доктор Смит открыл это отличие и доказал необходимость не смешивать полез­ность предметов мены, или, как он выражается, ценность в употреблении, или естественную ²) от их ме­новой ценности. Смешивать такие существенно различные качества—значит, очевидно, выступать на путь самых нелепых заключений» ⁸).

Нам не пришлось бы специально останавливаться на этом пункте, если бы не находились экономисты, предпочи­тающие все-таки вступать «на путь самых нелепых заключе­ний» и пытающиеся обработать А. Смита под родоначальника австрийской школы предельной полезности. К числу таких экономистов принадлежит, наприм., А. Мануйлов⁴).

Проблемы теоретической экономии

і;

иные представители теории полезности ясно понимают всю безнадежность подобных предприятий, и поэтому предпочи­тают, упоминая о теории ценности Смита, просто рухнуться. «По правде сказать,—говорит, например, Ш. Рист,—все, отно­сящееся в «Богатстве народов» до теории ценности до такой степени неопределенно, что следует оставить попытки найти там точность, которой Смит не вложил туда»'). Конечно, у Смита можно встретить выражения, которые при известном нажиме на логику как будто дают право провозгласить его родоначальником психологизма в политической экономии. Вот, например, одно из таких мест: «Настоящая причина осо­бенного отвращения, возбуждаемого в нас животными склон­ностями, состоит в невозможности с нашей стороны разде­лять их; и даже лично для нас, как только мы удовлетворим такого рода желаниям, то возбудивший их предмет теряет в наших глазах недавнюю свою привлекательность; присут­ствие его нам не нравится; мы бесполезно силимся объяснить, себе ту прелесть, которую сн имел для нас за минуту пред тем; наше недавнее положение так же мало понятно нам. как и постороннему человеку. По удовлетворении голода, напри­мер, мы удаляем от наших глаз пищу; то же самое было бы с предметами самых страстных наших желаний, если бы они вызывали в нас одни только животные склонности»²). Не­мудрено, что Смит рассуждает здесь, как представитель пси­хологической школы; ведь он тут и разрешает психологиче­скую проблему; неннссть же есть проблема экономическая; и упоминаемые им «отвращение», «привлекательность», «склон­ность» не имеют никакого отношения к ценности товаров. Но мы можем также найти отдельные еще более категорические выражения у Смита, которые, будучи выхвачены из конте­кста, как будто бы заставляют без рассуждений отнести

Смита к числу основоположников психологической школы, «Люди, старавшиеся определить, —- говорит Смит,—в чем состоит ценность, придаваемая нами тем или другим предме­там, заметили, что она почти всегда определяется полезно­стью» ').