а) Меновой фетишизм

И крепостная, и ремесленно-цеховая система живут еще в рамках авторитарного мышления. Иначе и быть не может: общий строй жизни и здесь и там еще авторитарный, суровый и грубо- экснлоататорский в крепостной организации, патриархально-мяг- кий в цеховой, но вое же в целом авторитарный, основанный на сословной власти и сословном подчинении.

Авторитарное общество, как патриархально-родовое, так и феодальное, характеризуется существованием сплоченных трудовых коллективов, где взаимные отношения людей для них-ясны и понятны, где их сотрудничество выступает в открытой, ничем не замаскированной форме. Просты и свободны от противоречий как отношения организаторов к их подчиненным—исполнителям, так и этих последних между собою. Именно (потому люди и объясняют себе тогда связь внешних явлений, всей природы, по образцу связи социальной, строения общества, представляют причинность как господство одних вещей над другими, приписывают вселенной феодальный порядок с сюзеренно-вассальной системой богов высших и низших, от Зевса или христианского бога до самых мелких «героев», или «святых», и т.

Обмен представляет своеобразно замаскированную и затем- ненную для его участников форму сотрудничества. В акте обмена реализуется общественное разделение труда: если А и В поменялись товарами, которые они произвели, то объективно окалывается, что А работал для В, и В—для А, как члены одного трудового коллектива; при этом безразлично, будут ли А и В двумя отдельными родовыми общинами, или двумя самостоятельными товаропроизводителями, напр., крестьянином и ремесленником. Но для самих участников обмена дело обстоит совершенно иначе: они в меновом процессе не видят и не могут видеть общего коллектива, а напротив, для них обмен возникает на основе обособленности, независимости, первоначально— даже враждебности их коллективов.

На первых шагах своего развития обмен, как мы знаем, являлся чаще всего закреплением мирного договора между двумя родовыми группами, которые либо прекращают военную борьбу между собою за истощением сил, либо не решаются начать ее, ввиду сомнительности исхода. Но и тогда, когда меновые отношения становятся более постоянными, более систематическими, они еще долго не утрачивают своей практической связи с войною и грабежом: переход от торговых переговоров к боевой схватке остается весьма обычным делом; одни и те же лица в общинном разделении труда выступают как военные организаторы и как представители общин при обмене; а когда в усложнившейся общественной системе дифференцируется профессия торговца, то вначале она совмещается обыкновенно с профессией разбойника или пирата.

Впоследствии эти исторические основы затемнения менового сотрудничества психологией борьбы, конечно, отпадают, но внутренняя экономическая логика обмена существенно не меняется. Даже в самых мирных своих проявлениях он заключает момент борьбы, точнее—сохраняет форму борьбы, и эта форма тяготеет над сознанием товаропроизводителей.

Во всяком акте обмена—без исключения—имеется на-лицо по меньшей мере борьба между двумя контр-агентами: «продавцом» и «покупателем»; каждый из них старается взять с другого возможно "больше и отдать ему возможно меньше; интересы обоих взаимно противоположны .

Именно здесь лежит начало меновой идеологии с ее своеобразным фетишизмом. Сотрудничество, которое выражается в обмене товарами, вполне замаскировано борьбою интересов, которая одна захватывает внимание участников менового акта, одна удерживает за собою поле их сознания, потому что только она жизненно-важна для них в этот момент; в ней—экономический успех товаро-производителя* или его поражение. Именно эта борьба прежде всего замыкает хозяйства товаропроизводителей в их формальной независимости и обособленности одно

от другого. Устраняется возможность более тесного единения между ними и сознательного их взаимного регулирования—возможность коллективистического развития. Реальный трудовой коллектив с его общественным разделением функций, благодаря этому, не существует для его членов. Л Дальнейшее развитие обмена еще расширяет и усложняет [ борьбу интересов. Когда меновые отношения становятся прочными и систематическими, когда создаются «рынки», где обычно уже встречаются по нескольку продавцов и-покупателей одного и того же товара, тогда на сцену выступает новая, производная от первой, форма экономической борьбы, а именно конкуренция между продавцами и конкуренция между покупателями. Это явление вначале слишком незначительно по своим размерам и слишком непостоянно, чтобы играть важную роль в жизни; продавцу еще редко приходится в' своей борьбе с покупателем испытывать враждебное давление со стороны других продавцов, сбивающих цену; но где оно возникает, там оно быстро становится чрезвычайно чувствительным для него. Конкурент не только обессиливает продавца в его борьбе из-за цены с покупателем, но иногда прямо отнимает у него покупателя, лишает его возможности продать свой товар, возможности реализовать произведенную стоимость.

Таким образом конкуренция уже в самых первых своих проявлениях воспринимается товаропроизводителями", как жесточайшее зло, с которым они усиленно борются. На систематической борьбе с постоянно вновь и вновь нарождающейся конкуренцией в конце концов строится вся ремесленно - цеховая организация.

Формально отграничивая и обособляя борьбою и противоречиями интересов маленькие части общественной системы разделения труда, обмен создает первую и основную иллюзию—и и д и- видуального хозяйства. Хозяйства действительно индивидуального, экономически вполне самостоятельного и самодовлеющего, нет и не может быть при меновых отношениях; каждое «частное» хозяйство живет в более или менее значитель- ной мерс трудом других, воплощенным в их товарах. Чем дальше расширяется и углубляется меновая жизнь в обществе, тем более развивается этот объективный трудовой коллективизм социального целого, тем менее каждое предприятие способно существовать без других и независимо от них. Но в то же время сознание товаропроизводителя все сильнее проникается идеей отдельности его хозяйства от других, представлением об их взаимной борьбе и розни, исключающим всякую мысль об их сотрудничестве. Действенное социальное единство недоступно меновом мышлению.

Основная иллюзия порождает другие, производные. Из мнимой экономической обособленности участников обмена возникает извращенное понимание самого менового отношения, той закономерности, которая начинает в нем замечаться, как только оно становится обычным фактом социального бытия людей.

Эта закономерность выражается словами: «меновая стоимость товаров», или их «ценность». На практике рынка у людей вырабатывается убеждение, что пропорции товаро-обмена не случайны, что каждый товар имеет свою особую «ценность», в приблизительном соответствии с которою его и приходится обменивать на другие товары. Научный анализ выясняет нам, что в «ценности» воплощается социально-трудовое отношение людей, что она сводится к тем количествам общественно-необходимого труда, которое заключается в товарах, и что ее господство в обмене есть объективное условие жизнеспособности хозяйств, захваченных властью рынка. Но для самого товаропроизводителя дело представляется иначе.

Коллективно-трудовой характер стоимости для него непонятен и невидим, ибо замаскирован антагонизмами рынка и формальной отдельностью частного хозяйства. Но в то же время стоимость для него — реальный факт, сила, управляющая его действиями при обмене, норма, к которой он на деле вынужден приспособляться. Эту объективную силу он не может приписать ни себе, пи своему контр-агенту, который подчинен ей так же, как и он сам; и так как для него коллектив не существует, то происходит то, что он приписывает ее просто самому товару. «Меновая стоимость» оказывается свойством товаров, меновая пропорция—их взаимоотношением на рынке. Связь людей понимается как связь вещей, в чем и состоит товарный фетишизм.

Фетишизм этот является результатом долгого исторического пути. В эпохи натурально-хозяйственные создаются только его зародыши; и даже в переходные пред-капиталистические эпохи он не достигает еще своего полного развития. Его основа — распадение непосредственно-трудовых коллективов, господство индивидуального хозяйства, а вместе с тем—господство рынка над трудовой жизнью. Пока обмен остается явлением не постоянным, не повторяющимся часто, не абсолютно необходимым в жизни родовой или феодальной общины,—самое понятие «стоимости» не может оформиться, как определенная и устойчивая концепция. Но п в дальнейшем, когда оно уже сложилось, а преобладающей формою производства все еще является натурально-хозяй- ственная, которая и служит тогда основною «моделью человеческого мышления»,, идея «стоимости» не может приобрести законченного товарно-фетишисгического характера. •4 Так, Фома Аквинский, писатель XIII века, т.-е. эпохи раз- * вития крепостного и ремесленного строя, высказывал по вопросу об обмене взгляды, внешним образом напоминающие теорию трудовой стоимости, и далеко не совпадающие с представлениями товарного фетишизма. Он полагал, что при продаже и покупке нельзя руководствоваться стремлением взять как можно больше, отдать как можно меньше; для товаров, по его мнению, существуют определенные «справедливые цены», которых и должен придерживаться религиозно-нравственный человек. «Справедливая» же цена есть такая, которая достаточна для производителя, чтобы он мог жить своим трудом в достатке, соответствующем его положению в обществе; эту точку зрения он применяет безразлично и в ремесленнику, и к торговцу, за которым признает право на «справедливое» вознаграждение в соответствии с его трудами по перевозке товаров, их продаже и г. под.— Если анализировать идею Фомы Аквинского относительно справедливой цены, то в ней мы найдем своеобразное, но исторически как нельзя более естественное понимание нарождающихся меновых отношений с точки зрения феодально-сословных форм мышления.

В самом деле, наличность представления о справедливой, т.-е. нормальной и, притом, для религиоїного мировоззрения тех времен, свыше установленной цене товаров ясно говорит о значительно уже выработанном понятии меновой закономерности, т.-е. ценности. Но рамки этого понятия, абстрактно-пустого в своем законченном виде, здесь еще заполняются привычным, старым экономическим содержанием. В авторитарно*-организованном, натурально-хозяйственном коллективе каждый выполняет функцию, какая ему указана властью или традицией, и каждый получает при распределении столько, чтобы иметь возможность выполнить свою функцию и жить соответственно тому положению в коллективе, которое с ней связано: чьи функции «выше», т.-е. имеют более организаторский характер, тот получает больше, чьи «ниже»—тот меньше. Феодально-сословные деления и представляют в своей основе такие ступени социальной организации, закрепленные идеологией: рыцарь должен извлекать из подвластных ему крестьян достаточно оброков и барщины, чтобы жить, кав подобает рыцарю; дружиннику он должен уделять столько, чтобы тот мог существовать, как надлежать дружиннику, хорошо питаясь, накопляя физическую силу, необходимую для боев, и т. д. Эту самую точку зрения Фома Аквинский применяет к растущей среди старых социальных отношений новой, меновой организации: ремесленник должен жить, как подобает ремесленнику, торговец—как торговцу, и соответственно этому им определять цену своих товаров..

Тогда все будет итти согласно божественной справедливости, т.-е. согласно духу традиционных форм производства.

Ремесленные корпорации той эпохи, в своей борьбе с конкуренцией и при 'нормировании цен, несомненно, занимали позицию, родственную взглядам Фомы Аквинского, и он (в значительной ме_ре является идеологом цехов. Но во !всяком случае—не вполне. Идеология всегда отстает от жизни, как форма, от порождающего ее содержания. На практике даже цехи не могли строго проводить принцип «справедливой цены»; устанавливая одинаковые для всех своих членов цены, всякий цех неизбежно стремился назначить их как можно выше настолько, насколько позволяли условия городского рынка и противодействие других корпораций, отстаивавших по отношению к данному цеху свои потребительские интересы. В этой борьбе, разумеется, не «справедливая цена» определялась условиями «достойного, существования» данной группы ремесленников, а наоборот, их уровень существования ближайшим образом определялся теми ценами на их продукты, которые им на деле удавалось добиться и закрепить. Предел, на который наталкивались при этом их усилия, фактически мог до известной степени отклоняться от трудовой нормы; напр., несомненно, что город, опираясь на свою высшую организацию, эксплоатировал тогда путем обмена феодальную и затем крепостную деревню. Но самое существование такого предела неизбежно вело к мысли об объективной Hojme обмена, связанной с данным товаром, т.-е. о «стоимости», как объективном его свойстве. А религиозно-феодальное понимание стоимости так же неизбежно отпадало по мере того, как меновой цроцесс развертывал свои противоречия.

Обособлявшийся мало-по-малу класс торговцев и ростовщиков был главным носителем новых форм экономического сознания. Жажда накопления денег, как стимул хозяйственной деятельности, всего ярче выражала собою господство товарного фетишизма над этими элементами общества.