Экономика и человеческая деятельность1

Фрэнк Найт

Фрэнк Найт (1885-1972) родился в Атланте и получил докторскую степень по экономике в Корнеллском университете. Он преподавал в Корнелле и в Университете Айовы, но особенно тесно его имя ассоциируется с Чикагским университетом, где он подготовил целое поколение выдающихся экономистов.

Вообще, если отказаться от объяснения экономического поведения через мотивы, открывается несколько альтернативных возможностей. Пожалуй, простейшей из них является аналогия с тенденций, наблюдаемой в физике,—отказаться ото всех «объяснений» и просто формулировать эмпирические законы. Результатом станет статистическая теория экономики, предметом которой являются только лишь объективные явления товаров и цен. Второе направление, не соприкасающееся с теориями стоимости, представленными классической экономикой или экономикой полезности, сконцентрировано на усилении социального контроля над экономической жизнью с явно подразумеваемой защитой такого контроля. В прошлом поколении эта тенденция более всего была выражена в Германии (катедер-социализм), в Англии (фабианство и левый либерализм) и в Соединенных Штатах (как этап в развитии институциональной экономики).

Третья альтернатива объяснительной теории заключается в рассмотрении экономических явлений как исторических по своей ^[82]

сути, что, разумеется, следует делать в любом случае, если необходимо объяснить конкретное содержание экономической жизни в определенном месте и в определенный отрезок времени. И историческая экономическая наука подразделяется на столько разновидностей, сколько существует основных концепций истории и исторического метода. Среди этих разновидностей особенно выделяются следующие две. Первая подходит к истории, насколько это возможно, объективно и эмпирически, и для открытия и анализа тенденций может использовать статистику.

В основе различий и дискуссий между старой и новой экономической наукой, а также между тремя направлениями теоретических исследований, обрисованными выше, лежат две проблемы: отношение между описанием и объяснением и отношение между констатацией факта и критической оценкой. Первая проблема, неизбежно возникающая при всякой попытке осмысления человеческого поведения, является фундаментальной проблемой реальности выбора, или «свободы воли». Она касается сути проблемы ценности в смысле индивидуальных ценностей, лежит в основе проблемы отношений между отдельным человеком и природой. Вторая главная проблема касается отношений между отдельным человеком и обществом.

Важнейший факт, связанный с первой проблемой, заключается в том, что, если мотив или цель в любой форме и играют сколько-нибудь реальную роль в поведении, эта роль не может быть причинной в том смысле, который придается этому слову в естественных науках. Это является главным ограничением и статистической, и исторической экономики. Ведь если мотив или цель использовать для объяснения поведения, то этот мотив или цель, в свою очередь, следует привести в такое же соответствие с событиями и условиями, предшествующими им, а тогда мотив становится избыточным, а поведение будет полностью объясняться этими предшествующими условиями.

Таким образом, тема мотива или намерения возникает при любом релевантном обсуждении человеческой деятельности. Однако предмет поведения нельзя упрощать, сводя его к дуализму. В его толковании должны присутствовать по меньшей мере три основных принципа. Типичное действие человека объясняется частично естественной причинностью, частично —намерением или желанием, которое является абсолютной точкой отсчета, и, следовательно, «фактом», хотя и не естественным событием или условием, и частично —стремлением реализовать «ценности», которое невозможно целиком свести к фактическими желаниям, потому что это стремление не имеет целей, которые можно было бы описать буквально. Интерпретация с точки зрения фактических желаний является процедурой экономической науки, представленной огромным количеством теоретической литературы. Тем не менее этот второй принцип объяснения, пожалуй, является наиболее уязвимым из трех. Вряд ли какое-либо желание является по-настоящему «абсолютным» или не стремится произвести определенные изменения в растущей системе смыслов и ценностей. Это отличается от изменений в физической природе, даже если преобразования в физической природе являются единственным средством, через которое можно осуществить ценности. Каждое действие в экономическом смысле изменяет конфигурацию материи в пространстве. Но это не исключает возможности «действий», которые изменяют смыслы и ценности, не меняя природную конфигурацию, поскольку размышление может дать новое понимание и привести к изменению персональных вкусов.

Люди имеют и рассказывают о двух разных типах мотивации своих действий. Существует желание или предпочтение, которое рассматривается и лицом, совершающим действие, и посторонними лицами как нечто окончательное, как «грубый» факт. C другой стороны, при объяснении своих действий люди выносят различные оценочные суждения, и это объяснение превращается в обоснование. Другими словами, никто не может рассматривать мотив по-настоящему объективно или описать мотив, не делая выводов о том, хорош он или плох. Таким образом, желания людей не только более или менее отличаются от оценок, но они желают, потому что оценивают, причем оценивают без желания. Действительно, большая часть человеческих оценок, связанных с истиной, красотой и моралью, в значительной степени или совершенно не зависит от желания какой-либо конкретной вещи или результата. То, что индивидуальная экономическая мотивация сама по себе связана определенной оценкой, а не просто с желанием, подтверждается двумя другими соображениями: во-первых, предмет, который выбирается во время какой-либо экономической сделки, обычно желается как средство для получения чего-то другого, а это влечет за собой суждение о том, что он «на самом деле» является средством для достижения соответствующего результата. Во-вторых, то, что в конечном итоге желается ради самого себя, редко, если вообще когда-либо, может быть описано в терминах физической конфигурации, но должно быть определено по отношению к вселенной значений и ценностей. Таким образом, в идее эффективности при достижении заданной цели присутствует элемент оценки; и, кроме того, реальная цель содержит в качестве элемента ценностное понятие.

Дуалистическая концепция, заключенная в мотивации, находит отражение и в более узкой экономической концепции ценности. Содержание последней определенно не ограничивается идеей качества, измеренного ценой, поскольку в реальных условиях оно всегда измеряется не идеально. Цена «имеет тенденцию» совпадать с ценностью, но идея ценности также заключает в себе норму, которой должна была бы соответствовать цена в неких идеальных условиях. Эта норма включает две идеи: идею поставленной цели, но реализованной лишь в большем или меньшем приближении из-за разного рода ошибок (которые, как правило, исправляются); и идею «правильной» цели действий, противопоставляемой целям неправильным, а также действительной цели. В обществе, основанном на конкуренции как общепринятом принципе, конкурентная цена, или цена, равная необходимым издержкам производства, является истинной ценностью в обоих смыслах. Отклонения следует отнести на счет двух видов причин — случайных неверных расчетов и неверных целей действия. В этом утверждении, конечно, упущено существование различных специальных концепций конкретной цены относительно короткого периода или локальных условий, и более глубокая этическая критика может осуждать данные условия, а не вкусы потребителей, которые фиксируют конкурентную цену, особенно распределение дохода и экономической власти.

Для того чтобы прояснить главную мысль, необходимо отметить разницу в концепциях идеальных условий в экономике и в механике. В механике наиболее заметным из идеальных условий является отсутствие трения. Очевидно, подобная концепция идеальных условий в экономике является одной из знакомых признаков, едва ли не клише в экономической теории. Как обобщенное описание, концепция идеальной конкуренции, полученная путем абстрагирования от особенностей экономической ситуации, которые делают конкуренцию не идеальной, похожа на концепции отсутствия трения в механике и является столь же оправданной. Однако было бы совершенно неверным считать, что конкретный предмет, от которого абстрагируются в теории идеальной конкуренции, имеет такое же отношение к поведению, какое трение имеет к механическому процессу Трение в механике связано с преобразованием энергии из одной формы в другую в соответствии с законом и принципом сохранения энергии, прекрасно работающими для механических изменений, при которых энергия никуда не исчезает. Ничего подобного в экономическом процессе нет. В теории равновесной цены происходит абстрагирование от факта ошибки в экономическом поведении. Идеальная конкуренция, помимо прочих, не относящихся к данному предмету вещей, является безошибочной конкуренцией, и фундаментально она не может сравниваться с машиной, в которой отсутствует трение. Знакомая «тенденция» конкуренции соответствовать теоретическому идеалу является не просто возможностью аппроксимации экспериментальных данных, но реальной тенденцией, поскольку люди, как предполагается, стремятся научиться разумному поведению. Ее нельзя считать тенденцией к достижению объективного результата; она является лишь тенденцией к соответствию намерению поведения, причем это намерение нельзя ни измерить, ни вычленить, ни определить через какие-либо экспериментальные данные. К идеальным условиям экономики относятся и идеальная оценка (в ограниченном смысле), и идеальное экономическое поведение, в котором цель или намерение считаются данностью. Верность намерения есть вопрос этический, от которого экономист абстрагируется точно так же, как он абстрагируется от ошибки, направляющей поведение к цели иначе, чем в соответствии с намерением.

До сих пор мы обсуждали два уровня толкования экономического поведения. Первый уровень —это тот, на котором поведение сводится к принципам регулярности по статистической процедуре. Для удобства можно приписать поведение какой-либо «движущей силе», но в этом случае следует считать, что такая сила соответствует наблюдаемому поведению. Второй уровень — это толкование поведения в терминах мотивации, и такое толкование должно концентрироваться на разнице между мотивом и действием и на факте ошибки. И на третьем уровне толкования интенцио- нальная цель действия сама подвергается оценке или критике с той или иной точки зрения. Здесь центральными темами обсуждения становятся отношения между личностью и обществом, вторая основная проблема, упомянутая выше, и концепция ценности в связи с социальной политикой.

Фактически даже на втором уровне следует признать наличие двух форм общественных отношений: цели индивида, так как они даны, являются преимущественно социальными по происхождению и содержанию, а в обществах, где экономическое мышление имеет какое-то значение, теоретически существует широкое социально-этическое признание и одобрение индивидуальной мотивации. Современное общество, например, признало право и даже обязанность индивида преследовать свои собственные цели в широких пределах; другими словами, сама по себе индивидуальная свобода является социальной ценностью, а не просто фактом. Поэтому второй уровень толкования, как правило, не работает. Если идея экономического поведения эффективно отделена от механического процесса, если цели рассматриваются как цели, а не просто как физические эффекты, обсуждение уже в значительной степени переходит на третий уровень. Фактические цели нельзя сохранить как желаемые, если в дополнение к желанию им не придать значительный элемент оценки. «Желания» экономических товаров и услуг нельзя считать окончательными или обладающими самодостаточной, независимой реальностью. Даже беглый взгляд обнаруживает, что они в очень большой степени являются, скорее, случайными проявлениями желания чего-то, обладающего природой свободы или власти. Однако такие цели и желания являются формами общественных отношений, а не вещами, и понятие экономической эффективности лишь в ограниченной мере применимо к стремлению к ним и к их достижению. Рассмотрение таких действий, имеющее сколько-нибудь общий, серьезный характер, должно сопровождаться обсуждением социальной политики в связи с социальными целями или нормами и общественной процедурой их осуществления.

Серьезную трудность в экономической теории в этой связи вызывает склонность смешивать защиту политики политического невмешательства (или наоборот) с описанием общественного устройства, основанной на свободном контракте. Даже если такие авторы не имели сознательного намерения проповедовать и анализировать, трудности разделения дискуссий этих двух типов были слишком велики, особенно учитывая требования соответствующей подачи, которая должна была быть понятной, если не сказать привлекательной для большей части читающей публики. В этой области фактически преобладает интерес к ценностям, и особенно к социальной политике. Следовательно, экономическая теория, развивающаяся в атмосфере реакции против контроля, явно преувеличивает эту сторону вопроса и преуменьшает другую. Теперь стало также очевидно, что существуют серьезные и комплексные ограничения принципа свободы в экономическом смысле, то есть ограничения организации экономической жизни исключительно через свободный контракт между индивидами, использующими данные ресурсы для достижения данных индивидуальных целей. Общество не может принять индивидуальные цели и индивидуальные средства как факты или как главные цели своей собственной политики. Прежде всего, они не являются просто данными, а исторически создаются в самом общественном процессе и неизбежно испытывают на себе влияние социальной политики. Кроме того, общество не может быть даже относительно безразлично к действию этого процесса. Такое безразличие самым пагубным образом сказалось бы и на обществе, и на индивиде. Этот вывод убедительно подтверждается тем фактом, что непосредственный интерес индивида является в значительной степени конкурентным, сконцентрированным на его собственном продвижении по социальной лестнице относительно других индивидов. В этом соревновании задача властей состоит в том, чтобы беспристрастно следить за исполнением правил и даже создавать такие правила, которые позволят вести «игру» на самом высоком уровне. Для этого власть должна встать на точку зрения, явно отличную от интереса, которым, как правило, поглощен индивид, всегда острее сознающий конфликт, а не общность интересов.

Эти мысли указывают на логическую ошибку, лежащую в основе теории ценности и являющуюся типичной для классических экономистов. Они якобы не ставят под сомнение то, что свобода сама по себе есть благо. Известно, что они были гедонистами, а их доводы в пользу свободы делают ее инструментом получения удовольствия, поскольку индивид способен лучше, чем государственные чиновники, оценить, какие средства принесут ему счастье. Не опровергает весомость этого аргумента и указание на то, что свобода сама по себе безоговорочно есть благо для индивида, и кроме того, нравственное благо, более или менее не зависимое от того, насколько индивид действительно его ценит. Конечно, индивид может желать свободы и заявлять о своем праве на нее, не утверждая, что он всегда будет принимать более мудрые с точки зрения материального комфорта и безопасности решения, чем в том случае, если бы они принимались кем-то за него. Точно так же можно утверждать, что индивид должен самостоятельно принимать решения в некоторых пределах и мириться с их последствиями, даже если он мог бы выбрать иной путь. Другими словами, классические экономисты не понимали, а «научный» дух эпохи не позволял экономистам признать, что свобода является по сути своей социальной ценностью, по крайней мере когда она защищается или оспаривается, как и любая другая социальная система или общественные отношения.

Реальные интересы или желания, выраженные в экономическом поведении, являются в подавляющей степени социальными и по происхождению, и по содержанию. Следовательно, их нельзя описывать отдельно от системы общественных отношений, которую саму по себе невозможно рассматривать чисто объективно и через факты. В ограниченной степени они могут восприниматься индивидом через эти понятия, и один индивид может даже описывать их другому индивиду в этих терминах. Однако участники такого разговора принимают роль наблюдателя, а не члена общества или участника события. Следовательно, любое печатное обсуждение, предполагающее обращение к читателям как членам общества и участникам событий, неизбежно принимает форму обоснования политики, в котором обеим сторонам может уделяться более или менее равное внимание. В этом конфликте между заинтересованностью наблюдателя в том, чтобы наблюдать и понимать, и заинтересованностью участника в том, чтобы действовать и изменять, философ или методолог не имеет возможности принять чью-либо сторону. На вопрос о том, должна ли экономическая наука как таковая быть той или иной, нужно отвечать только признанием, что она должна быть и той, и другой с большим или меньшим акцентом на том или другом подходе в зависимости от задач конкретной трактовки; но, каким бы односторонним ни был этот акцент, здесь всегда должны быть обе стороны, поскольку каждый интерес предполагает наличие другого и связь с ним и каждый автор и читатель, будучи людьми, движимы обоими интересами. В каждой работе желательно четко показывать отношение между двумя видами интересов. Но обычно наблюдается обратное: тот, чей интерес в первую очередь заключается в истине, стремится усилить изложение своей позиции, отождествляя истину и ценность, а тот, чей интерес заключается в ценностях, стремится усилить свою позицию придавая ей качество истины.

В период развития классической экономической теории практический общественный интерес почти целиком был сосредоточен на освобождении от отжившей системы контроля, но в настоящее время маятник определенно качнулся в обратную сторону. Новая проблема, поднятая смешением научных и оценочных интересов, неизмеримо труднее старой. Общество ищет основу для объединения и порядка, а не пытается отбросить неудовлетворительную основу. Более того, действующие стандарты мышления попали в зависимость от научного идеала, который практически неприменим к этой проблеме. Фундамент, на котором создается единство группы, должен относиться к морали и чувствам, а не к знанию. Не существует интеллектуального решения конфликта интересов. Обсуждать следует только ценности, но эта дискуссия не обязательно ведет к согласию, и разногласия по поводу принципов, похоже, морально оправдывают призывы к применению силы. Интересно также отметить, что склонность к «рационализации» приводит к тому, что и конфликт интересов, и разногласия по поводу принципов приобретают качества своей противоположности и на практике они неразрывно переплетены.

Выступающие за перемены экстремисты признают неприменимость чисто интеллектуального знания. И «фашистская», и «коммунистическая» школы склонны считать истинность и ложность суждений в экономической науке малозначимым или даже иллюзорным вопросом, а доктрины оцениваются только по их пригодности к установлению желаемого типа общественного порядка. Этот взгляд, разумеется, «не является истинным» с более узкой «научной» точки зрения: в любом общественном порядке результаты определенного выбора, влияющего на производство и потребление, кем бы этот выбор ни делался, подпадают под определенные абстрактные, по существу математические, принципы, которые выражают разницу между экономией и потерей. На другом краю —на первом и втором уровнях толкования, описанных выше, —существует в равной степени энергичное движение в пользу строго «научного» подхода к экономической теории. Анализ первого уровня, отбрасывающий мотивацию и рассматривающий только результаты действия в форме товарной статистики, не оставляет места для какой-либо концепции экономии. Более того, его невозможно провести даже буквально, поскольку товарам нужно дать названия, их следует классифицировать, и рассмотрение должно принимать во внимание сходство и отличия в использовании, а также их физические характеристики. А экономическая теория второго уровня, рассматривающая желания как факты, подвержена очень узким ограничениям. Желания действительно имеют очень неопределенное содержание, а об имеющемся содержании исследователь не может иметь определенных знаний. Эта концепция может лечь в основу чисто абстрактной теории, но она имеет мало общего с реальностью. Чтобы придать

данным хоть какое-то содержание, желания необходимо отождествить с товарами и услугами, через которые они находят выражение, и в этом случае второй метод вводится до полной копии первого. Более того, единственными желаниями, которые можно считать родственными научным данным, являются чисто индивидуальные желания, и любое обсуждение социальной политики должно прибегать к ценностям или идеям, целиком внешним по отношению к такой системе.