По горло в прогрессе: золотая клеть

Начиная со времен, описанных в «Эпосе о Гильгамеше», вплоть до эпохи ранней античности концепции прогресса не существовало. Господствовало цикличное понимание времени: все шло по кругу, как времена года, чья роль – чередоваться и повторяться снова и снова.

Только иудеи и – позднее – греческие мыслители пришли к представлению о линейно развивающемся в истории времени. Социолог Роберт Нисбет утверждает: «Ни одна идея не была более важна и, возможно, даже равна ей по важности, как идея прогресса в Западной цивилизации на протяжении почти трех тысяч лет»^[786]. Хотя стремление к прогрессу нельзя считать современной идеей^[787], ее секуляризированная и экономизированная версия стала raison d’être современной экономики, науки и политики. Вера в прогресс есть то, с чем наша цивилизация выросла и на что она опирается^[788]. Если добрые новости науки и экономики не ждут нас сразу за углом, то, значит, что‑то не в порядке. Британский мыслитель К. С. Льюис когда‑то лаконично и метко обобщил это в выражении: goodness = what comes next (добро = то, что еще впереди)^[789]. Мы так одержимы идеей постоянной максимизации роста, что готовы ради нее наделать долгов и бросить их к ее ногам. И не только во время кризиса, но и в период относительного процветания. Рост был спровоцирован долговыми стероидами в такой степени, что значительную часть ВВП прошедших лет вполне можно было назвать ВКП – валовым кредитным (а не внутренним) продуктом. Мы стали буквально одержимы идеей роста. Мы не до конца понимаем, какую цель он преследует, но этот недостаток мы компенсируем постоянным ускорением^[790].