Институционализированный индивид

Прежде всего, мы должны определить в этом разделе общую тему, которая пронизывает институционализм от научных трудов Вебле- на начиная с 1890-х гг. до Гэлбрейта и наших дней. Идея о том, что индивид не является заранее данным, но может меняться благодаря институтам, проходит через весь старый институционализм от его предшественников, принадлежавших к исторической школе, до их наследников, живущих в наши дни.

Сегодняшняя обстановка формирует институты завтрашнего дня вследствие процесса принудительного отбора, действуя на привычные взгляды людей на вещи и таким образом изменяя или укрепляя точку зрения или духовную позицию, унаследованную от прошлого (Veblen, 1899, 190-191; Веблен, 1984, 202).

По Веблену, это служило основой для фундаментальной критики мейнстрима экономической науки. В 1919 г. он более полно изложил свои доводы:

Потребности и желания, цели и задачи, пути и средства, масштаб и смысл поведения индивида суть функции институциональной переменной, то есть чрезвычайно сложны и весьма нестабильны (Veblen, 1919, 242-243; Веблен, наст, изд., 167).

Подобным образом охарактеризовал «наиболее важный» недостаток неоклассической экономики и Гамильтон: «она пренебрегала влиянием, которое оказывала на поведение индивида система институтов, при которых он живет и должен стремиться к своей выгоде» (Hamilton, 1919, 318; Гамильтон 2007, 116). Несколько позже он развивает эту тему, характеризуя каждый институт как «распространяющий свою форму поведения на деятельность людей», что согласуется с идеей, согласно которой институты обладают каузальной властью, превосходящей власть отдельно взятых индивидов. Гамильтон продолжал: «Институты и человеческие действия дополняют и в то же время противостоят друг другу, беспрестанно переделывая друг друга в бесконечных частицах социального процесса» (Hamilton, 1932, 89).

В написанной в 1899 г. работе Коммонс считал, что институты «формируют индивида» (Commons, 1965, 3). Через некоторое время он пояснил свою мысль, утверждая, что «отдельные личности, с которыми мы имеем дело, представляют собой институционализированный разум... Отдельные люди ... встречаясь друг с другом ... более или менее подготовлены к этому привычкой, сформировавшейся под давлением обычая...» (Commons, 1934, 73-74).

Схожую точку зрения высказывал в своей более ранней статье Митчелл:

Социальные концепции образуют ядро социальных институтов. Институт представляет собой преобладающий образ мышления, ставший общепринятым в качестве нормы, регулирующей поведение.

В такой форме социальные концепции приобретают определенное влияние на индивида, связанное с их предписывающим характером.

Каждодневное соблюдение их всеми членами социальной группы постепенно обусловливает постоянное следование этим индивидом соответствующим распространенным схемам поведения, о которых он может и не знать, а также периодически создает определенные препятствия для людей, стремящихся поступать нестандартно (Mitchell, 1910, 203; Митчелл, 2010, 100).

В своем исследовании эволюции денег как института Митчелл описал их влияние на изменение человеческой натуры и ментальности.

Современная денежная экономика ... в действительности является одним из наиболее сильных институтов нашей культуры в целом. При трезвом взгляде на нее мы видим, что она оставляет свой отпечаток и на своенравной человеческой натуре, принуждая всех нас стандартно реагировать на предлагаемые ею стандартные стимулы и воздействуя на наши идеалы, наши представления об истине, добре и красоте (Mitchell, 1937, 371).

Схожим образом высказывается и Кларенс Эйрс:

...«желания» отнюдь не первичны. Это не врожденные физические механизмы; определенно, они не являются и духовными атрибутами. Это социальные привычки. По отношению к каждому отдельному человеку источником их происхождения являются нравы его сообщества; и даже эти традиции имеют естественную историю и подвержены видоизменениям в ходе общего процесса социальных преобразований (Ayres, 1944, 84).

Идея о том, что индивидуальные вкусы не являются раз и навсегда данными, но формируются под влиянием сопряженных с деятельностью институтов обстоятельств, а также под влиянием других специфических факторов, например рекламы, —важнейшая тема научных трудов Гэлбрейта. Например, в работе «Общество изобилия» Гэлбрейт настаивал на том, что «желания могут быть синтезированы рекламой, усилены торговлей и окончательно оформлены посредством незаметных манипуляций мастера уговоров» (Galbraith, 1958, 158). Эта тема присутствует во всех его работах. Безусловно, ни один из авторов не доносил эти идеи до современного читателя более ясно и решительно, чем Гэлбрейт. Особое внимание ученый уделял анализу воздействия рекламы на желания отдельных людей. Это один вариант основной институционалистской истории. Вообще, институционалисты признают потенциальное влияние множества институтов на индивидуальные привычки, представления и предпочтения.

Эти идеи пронизывают институционализм в целом. Отличие институционализма и от мейнстрима экономической науки, и от «новой институциональной экономики» в том и состоит, что первый не допускает существования заранее данной отдельной личности с уже определенными намерениями или функциями предпочтения. Отрицая такую основу как заранее данный индивид, на которой построены и экономический мейнстрим, и новая институциональная экономика, старый институционализм крепко держится за идею интерактивных и в определенной мере податливых агентов, «вплетенных» в сеть довольно прочных и са- моупрочивающихся институтов (Hodgson, 1988; Ходжсон, 2003). Ни один другой критерий не позволяет провести столь четкую границу между старым институционализмом, с одной стороны, и новым институционализмом и экономическим мейнстримом — с другой (Hodgson, 1993а).

Заметим, что принятие положения об институционализированном индивиде отнюдь не отменяет тезис о том, что институционализм и неоклассическая экономическая наука могут взаи- модополнять друг друга. И хотя еще Веблен намеревался очистить экономическую науку от классических и неоклассических ошибок, усилия других институционалистов были направлены на поиск мест, в которых неоклассика и институционализм могли бы выступить своего рода дополнениями. В эту группу входили такие ведущие институционалисты, как Коммонс, Митчелл, Дж. М. Кларк, Пол Дуглас и Артур Бернс. Все они считали институционализм теорией, согласующейся со многими аспектами маршалловской теории цены. Особое внимание комплемен- тарности двух научных школ уделял Коммонс (Commons, 1931; Коммонс, 2007). Его позиция, вне всяких сомнений, была спорной. Но она показывает, что полное исключение неоклассической экономики из институционализма привело бы к тому, что нам пришлось бы исключить из институционалистского канона и Коммонса, и других ученых.