Экзистирование в России как непереносимый ужас

Для европейца жизнь - праздник, который не следует пропустить; для русского жизнь - кошмар, и нужно найти силы, чтобы его пережить. Общеизвестно, что исторический путь России детерминировался преимущественно внешними угрозами, и страна достигала наиболее впечатляющий политических результатов именно в процессе их отражения (Отечественная война 1812 года, Великая отечественная война и пр.).

Парадоксальным образом русский человек способен к полноценной экзистенции только тогда, когда непосредственно видит перед собой смерть. Напротив, в ситуации относительно безопасности интерес к жизни постепенно теряется, что приводит к ее полной деструкции, местами необратимой. По этой причине в русском обществе всегда наблюдался аномальный интерес и неадекватное отношение к представителям так называемых суицидальных профессий^[55], к числу которых в разные исторические периоды относились бандиты-душегубы, военные, революционеры, врачи, летчики, полярные исследователи, альпинисты и, наконец, космонавты. Примечательно, что снижение статистического риска соответствующей профессии автоматически приводило к утрате общественного интереса. Например, космонавтика, ставшая ныне весьма обыденной деятельностью, уже не вызывает тех восторгов, которые были характерны в начале шестидесятых годов, когда каждый космический полет с большой вероятностью мог оказаться для его участников последним.

В ситуации перманентного ожидания конца света, крушения основоструктур экзистенциальности и социальности, невольно возникает тяготение к ускорению данного процесса насильственными методами.

Пожалуй, именно здесь следует искать разрешение русского экзистенциального парадокса. Жизнь рассматривается как тюрьма, смерть - как иллюзорное освобождение; но реальное освобождение может дать лишь всеобщая смерть, то есть апокалипсис. Не к этим ли мыслительным конструкциям восходит известная революционная формула: «Россия - тюрьма народов!»? Чтобы освободиться, достаточно только разрушить стены тюрьмы, и чаемый лучший мир, подлинная экзистенция сама упадет в наши объятия. Иначе говоря, одно только чистое разрушение, само по себе, способно привести нас в Царствие Небесное.

Но что если за стенами тюрьмы окажется вовсе не иная реальность, а небытие, абсолютная пустота? Что если та невыносимая жизнь, которую веками вел русский народ в ожидании «Небесного Иерусалима» есть единственная реальность, так что за ее пределами вообще невозможно экзистировать? Согласно Хайдеггеру, сущее в худшем случае вызывает в человеке страх, тогда как встреча с небытием погружает его в бездонные пучины ужаса^[57]. Мы открываем дверь и оказываемся в средневековой пыточной камере; это страшно, но терпимо. Ужасно, если дверь открывается в пустоту, и мы летим в пропасть с сотого этажа небоскреба. Не потому ли, чем старше становится человек, тем ужаснее ему умирать, хотя, по идее, все должно быть прямо противоположным образом? Но даже в мусульманских странах, где за мученическую смерть теологи обещают гарантированное попадание в рай, среди обилия юных и молодых смертников почти не встречаются зрелые и тем более пожилые люди.

4.4.