Хозяйственные порядки

Вышеприведенных кратких замечаний о хозяйстве древности и средних веков пока, пожалуй, достаточно. Если присовокупить их к картине хозяйственной действительности нового времени, то мы можем сформулировать некоторые ответы на поставленные вопросы, весьма существенные для понимания любой хозяйственной действительности во все времена.

Идет ли речь о хозяйстве Древнего Египта или Рима времен императора Августа, Франции периода высокого средневековья или современной Германии — в любом случае всякий хозяйственный план и всякая хозяйственная деятельность крестьянина, землевла

дельца, торговца, ремесленника, рабочего и всех других людей осуществляется в рамках определенного “хозяйственного порядка” и только в рамках данного порядка имеет какой-то смысл. Экономический процесс всегда и повсюду протекает в рамках известных форм, т.е. исторически заданного хозяйственного порядка. Исторически сложившиеся порядки могли быть плохими, но без какого- либо порядка невозможно хозяйствовать.

Если бы мы взглянули на Землю с высоты и увидели людскую суету,' различие занятий, переплетение разных видов деятельности и потоки благ, то первый вопрос, который мы задали бы, звучал бы скорее всего так: в рамках какого порядка все это происходит? Вопрос поставлен правильно. Мы не можем сказать о происходящем ничего вразумительного, если нам не известен этот порядок.

Возможно, кое-кто из читателей уже задавался таким вопросом, наблюдая за муравейником. Правда, между порядком в муравейнике и хозяйственным порядком в человеческом обществе имеются большие различия. Одно из таких различий: порядок в муравейнике в отличие от хозяйства людей неизменен. Если бы кто-нибудь с высоты птичьего полета наблюдал Германию около 1700 г. и задал бы вопрос, как выглядит тот хозяйственный порядок, в рамках которого люди осуществляют свою деятельность, он получил бы иной ответ, нежели нынешний наблюдатель.

Регулирует ли повседневную хозяйственную деятельность одна центральная инстанция или же множество отдельных индивидов принимают свои решения? Состоит ли этот порядок в существовании мелких, замкнутых, самостоятельных хозяйственных образований, например семейных хозяйств, которые каждое в отдельности подчиняются центральному управлению? В подобном случае экономика являет собой набор мелких, обособленных, управляемых из центра хозяйственных единиц. Так, например, обстояло дело в некоторых регионах Китая около 1900 г. Или, может быть, крупные органы централизованного управления подробно регламентируют экономическую жизнь в своих пределах, как это было в раннесредневековых поместьях? А если многие самостоятельные хозяйства сами планируют свою деятельность, однако связаны друг с другом и находятся в отношениях хозяйственного обмена — как, допустим, в Германии начала XX в., — то как между ними устанавливается определенный порядок обменных отношений? Какие правила игры доминируют? Взгляд с высоты птичьего полета не только

позволит увидеть потоки благ, но и различить, как день за днем люди осуществляют деятельность, связывающую их друг с другом. Какой порядок ежедневно регулирует то или иное применение их рабочей силы? Например, в 1940 г. и в России, и в США люди работали в сельском хозяйстве и промышленности. Но как были построены трудовые отношения в обеих странах? Исследование показало бы, что в них существовали весьма различные порядки, что в России и в сфере трудовых отношений доминировали черты централизованно управляемого хозяйства, тогда как в Америке преобладали свободные договорные отношения.

В сельском хозяйстве, ремесле, торговле и на транспорте во всех странах и всегда существовали и существуют свои специфические отличия; повсюду определенным образом организованы трудовые отношения, существует известный порядок в денежной сфере.

Количество и многообразие хозяйственных порядков, возникавших и исчезавших в ходе мировой истории, необозримо. Если бы мы, допустим, захотели описать те хозяйственные порядки, которые существовали около 1700 г. в отдельных европейских государствах, Индии и Китае, латиноамериканских странах и некоторых областях Африки, то перед нашими глазами возникла бы сколь пестрая, столь же и интересная череда. В XX в. хозяйственные порядки в отдельных странах, причем не только в промышленно развитых государствах, изменялись очень быстро, так что теперь сосуществуют весьма различные хозяйственные порядки; достаточно сравнить между собой Англию, Россию и Японию, скажем, в 1935 г. Хозяйственный порядок той или иной страны заключается в совокупности тех устойчивых форм, в которых ежедневно протекает экономический процесс.

Как возникали хозяйственные порядки прошлого и настоящего?

Большинство из них складывалось постепенно, в ходе исторического процесса, и только некоторые созданы согласно заранее выработанным масштабным, всеохватывающим планам. В древнем мире, в раннем и позднем средневековье, в первые столетия нового времени и в неевропейских цивилизациях хозяйственные порядки были, как правило, естественно “выросшими”. Они складывались под влиянием соответствующего природного окружения, в ходе внешне- и внутриполитических и экономических событий без како

го бы то ни было всеобъемлющего плана. Правда, многие государства античности и нового времени, а также многие города средневековья проводимой ими хозяйственной политикой способствовали складыванию определенных хозяйственных порядков. Тем не менее эти порядки все же можно считать естественно “выросшими”. Ибо такого рода воздействие, как правило, не было следствием общего плана по утверждению определенного хозяйственного порядка ни в масштабах всего общества, ни в тех или иных отдельных отраслях хозяйства, будь то сельское хозяйство, ремесло, промышленность, финансы.

Лишь в нескольких исторических ситуациях в основе создания хозяйственных порядков лежали определенные общие, рациональные “принципы порядка”. Далее эти принципы, разработанные для ведения дееспособного порядка всего хозяйства в целом или отдельных его сфер, должны были реализоваться на практике. К таким случаям следует отнести крупные преобразования хозяйственных порядков, которые были проведены на рубеже XVIII—XIX вв. и в первой половине XIX в. Частная собственность, свобода договоров и конкуренция были теми упорядочивающими принципами, при помощи которых надлежало создать хозяйственный порядок. Познав совокупную взаимосвязь повседневной хозяйственной жизни и открыв, что конкуренция является в высшей степени эффективным регулятивным принципом, классическая национальная экономия разработала те основные принципы порядка, для реализации которых было необходимо проведение масштабных реформ. Тогда верили и надеялись, что при помощи “простой системы естественной свободы” (А.Смит) можно создать хорошо упорядоченное конкурентное хозяйство. В данном случае хозяйственные порядки возникали благодаря созданию “хозяйственных конституций”. Под “хозяйственной конституцией” следует понимать общее решение о порядке хозяйственной жизни той или иной общности. Разумеется, бывают и частичные конституции, например для финансов, для сельского хозяйства или для трудовых отношений.

Но и в тех случаях, когда хозяйственные конституции нацеле

ны на установление хозяйственного порядка в целом или порядков отдельных частей экономики, фактически на основе хозяйственных конституций часто складываются такие хозяйственные порядки, которые не соответствуют или не вполне соответствуют основным идеям этих конституций. Такое состояние характерно, например, для конца XIX — начала XX вв. Согласно принципам большинства современных хозяйственных конституций на практике должны быть реализованы частная собственность, свобода договоров и конкуренция. Однако те действительные хозяйственные порядки, которые выросли на почве этих конституций, постоянно отклонялись от провозглашенных принципов. Во все возрастающих масштабах, например, свобода договоров в промышленности использовалась для того, чтобы ограничить конкуренцию при помощи картельных соглашений. В результате конкуренция как принцип хозяйственного порядка в таких важных отраслях, как угледобыча и сталелитейная промышленность, в значительной мере потеряла свою действенность. Свобода договоров многократно использовалась для того, чтобы изменить формы рынка и установить отношения господства. “Простая система естественной свободы”, против ожиданий, не привела к созданию порядка, основанного на конкуренции.

Или другой пример: рассмотрим денежную сферу в Англии в тот же период и господствовавший там порядок. Банковский акт Пиля 1844 г. был актом хозяйственного конституирования. В сфере создания денег должны были быть реализованы определенные теоретически выверенные упорядочивающие принципы: концентрация создания кредитных денег в руках центрального банка, занимавшего монопольное положение, и ограничение размеров кредитной эмиссии по существу объемами покупки золота. Но на этой хозяйственно-правовой основе сложился такой порядок английских финансов, который выглядел иначе, чем это представлялось авторам банковского акта Пиля (хотя он и не мог бы образоваться без этой основы). Ведь в сущности эти люди стремились создать банкноты, а вовсе не жироденьги[§]. Однако сложился порядок, характеризующийся созданием денег как со стороны банка, выпускающего банкноты, так и со стороны частных кредитных банков путем предоставления кредита в форме жироденег, а также регулированием объема кредитной массы посредством тесного взаимодействия учетной политики и операций на открытом рынке, в результате чего на денежном рынке Англии установилось господство Английского банка, причем в такой форме, которая не предусматривалась денежной конституцией, представляющей собой фундамент этой сферы.

Короче говоря, по своему происхождению выделяются хозяйственные порядки двух типов: естественно “выросшие” и “рукотворные”. Хотя прежде преобладал первый тип, в последнее время на передний план все больше выходит второй. Ибо современный индустриализированный мир больше не допускает самопроизвольного “роста” хозяйственных порядков. Правда, последние, как правило, выглядят иначе, чем это предусматривалось соответствующими упорядочивающими принципами хозяйственной конституции. Различие, аналогичное тому, что обнаруживается в способе возникновения хозяйственных порядков, проявляется и в некоторых других жизненных сферах. Например, при возникновении конкретных правовых порядков. То обстоятельство, что нормы права либо складываются естественным путем, либо создаются путем сознательного законотворчества, обстоятельно выяснено в истории и социологии права. Или возьмем градостроительство. Большинство городов возникло не по единому плану — они росли вокруг исторического ядра и формировались под воздействием множества отдельных планов частных застройщиков из поколения в поколение. Налицо полная аналогия естественно выросшим хозяйственным порядкам. Наряду с этим, однако, существовали и существуют города, в основе создания которых лежал единый план застройки, как это, например, было в некоторых европейских городах, заложенных в XVIII в. Но и в них дальнейшее развитие фактически осуществлялось зачастую отнюдь не в соответствии с первоначальным планом и соображениями о его упорядочивании, а, напротив, все больше от него отходило. Точно так же фактическое состояние “рукотворных” хозяйственных порядков нередко вовсе не является следствием реализации соображений об упорядочивании19.

Те или иные хозяйственные порядки не следует отождествлять с соответствующими правовыми порядками, поскольку речь идет не о правовых нормах, а об относящихся к порядку хозяйственных фактах, о тех формах, в рамках которых протекает повседневный хозяйственный процесс.

Например, утверждение о том, что где-либо существовало право частной собственности, отнюдь еще не позволяет сделать сколько- нибудь определенных заключений относительно структуры хозяйственного порядка. Было бы неправомерно просто из факта существования частной собственности делать вывод о преобладающей роли “менового хозяйства”. У древних римлян и в раннем европейском средневековье, как известно, существовала частная собственность. Однако как в Древнем Риме, так и в период раннего средневековья имелось множество мелких и крупных сельскохозяйственных еди

ниц, представлявших собой по преимуществу “централизованно управляемые” хозяйства, имевшие весьма ограниченные меновые связи с внешним миром. Да и сегодня на юго-востоке Европы — причем в странах с частной собственностью — нередко можно встретить семейные хозяйства, почти не поддерживающие меновых отношений с другими хозяйственными единицами. Эти сообщества являют собой малоразмерные централизованно управляемые хозяйственные образования. Многие страны Востока целиком позаимствовали основы гражданского права у центрально- и западно-европейских государств, и тем не менее существующие там хозяйственные порядки были и остаются совершенно иными. Или вспомним о том хозяйственном порядке, который установился в немецком сельском хозяйстве после 1933 г. и при котором вышестоящий центральный публично-правовой орган воздействовал на хозяйственные планы отдельных единиц, а центральный план регулировал предложение сельскохозяйственной продукции. В результате на передний план выдвинулся элемент централизованно-административного хозяйства при сохранении права частной собственности.

Напротив, отсутствие частной собственности отнюдь не означает непременно существования централизованного управления хозяйством. Когда в царствах древнего Востока вся земля принадлежала их верховным правителям, это еще не означало, что они сами регулировали производство. Правда, в некоторых государствах и в отдельные периоды такое наблюдалось. В других же случаях крестьяне-арендаторы явно обладали свободой вступать в меновые хозяйственные отношения, а отсутствие права частной собственности проявлялось лишь в необходимости делать арендные платежи. Данное обстоятельство очень затрудняет историко-экономические исследования, факт наличия тех или иных правовых институтов позволяет сделать только самые первые и весьма приблизительные выводы относительно структуры хозяйственного порядка.

Если через два тысячелетия ученым будут известны только наши основные правовые нормы, они не смогут получить представления о нашем реальном хозяйственном порядке. С 1900 г. до наших дней в Германии существует неизменное в своей основе право собственности, установленное гражданским кодексом. Но сколько же хозяйственных порядков сменилось в Германии до середины столетия! Во время обеих войн на передний план выдвигались формы централизованного управления хозяйственным процессом, оттесняя меновые отношения. После первой мировой войны, в период ускоренного складывания картелей и концернов, хозяйственный порядок вновь видоизменился — во многих сферах и отраслях промыш

ленности установились иные формы менового хозяйственного порядка. После 1933 г. на передний план выдвинулись новые формы централизованно-административного хозяйства. Однако по-прежне- му в силе оставалось право частной собственности. (Конечно, право собственности — вовсе не второстепенная вещь для хозяйственного порядка. Но самим по себе правом собственности отнюдь не создается определенный порядок.) Правовая форма сохранялась, но ее функция менялась вместе с изменением хозяйственного порядка.

Посмотрим на ту же проблему с другой стороны: если бы имперский суд в конце прошлого столетия не признал законность картельных соглашений, то развитие картелей в Германии пошло бы каким-то иным путем. Однако то, что процесс картелирования вообще начался и в определенных отраслях сложились определенные формы картелей, в то время как в других отраслях картелирование не имело значительного распространения, и таким образом в промышленности возник “смешанный” хозяйственный порядок, — все эти обстоятельства объясняются совсем иными причинами. Или возьмем профессиональные союзы рабочих и существующие параллельно с ними союзы работодателей, объединяющие предпринимателей: одной из предпосылок их образования была закрепленная за ними свобода создания коалиций. Но тот факт, что такие властные группы сложились, а также то, как и когда они появились и какую политику проводили, невозможно объяснить и понять на основе действующего правового порядка.

Итак, хозяйственный и правовой порядки не идентичны. Установив это, мы вовсе не отрицаем и не умаляем того воздействия, которое становление правового порядка разными путями оказывало и оказывает на хозяйственные порядки. Некоторое представление об этом дают только что приведенные примеры. Столь же мало сомнений в том, что развитие хозяйственных порядков в свою очередь часто оказывает обратное воздействие на формирование правового порядка. Последний — в той мере, в какой он отвечает потребностям хозяйства, — возникает, как правило, для оформления уже известных наличествующих хозяйственных фактов. Точно так же, как вызвало к жизни семью не государственное семейное право, а, напротив, сначала сложилась семья, определенную форму которой законодатели только закрепили, точно так же, как правило, обстоит дело и в хозяйстве. Законодатели и толкователи законов предпринимают попытки преобразовать существующий хозяйственный порядок при помощи введения новых норм или определенного их толкования. Более того, часто правовые нормы вырабатываются непосредственно субъектами хозяйственного процесса в

рамках уже утвердившегося хозяйственного порядка. Так, в Германии последних десятилетий “Общие условия заключения сделок” были выработаны усилиями отдельных промышленных предприятий или союзов промышленников, объединений коммерсантов, банков и транспортных предприятий. Таким “правом, созданным самим хозяйством” (по выражению Гроссмана-Дерта), была вытеснена и замещена значительная часть гражданского права, законодательно закрепленного германским государством.

Взаимоотношения между хозяйственным и правовым порядками меняются в ходе истории, так что в настоящее время невозможно сделать какие-либо общие выводы по сему поводу, для этого необходимо сначала провести исследование каждой отдельной ситуации.

Наивный, донаучный опыт не в состоянии дать понимание конкретного хозяйственного порядка. Он не располагает для этого необходимыми методами мышления, и его горизонт слишком узок. Не только в том смысле, что человек, не поднявшийся до научного уровня, проявляет интерес только к современному ему хозяйственному порядку — он не может понять (во всяком случае правильно) даже существующий порядок. Отдельный немецкий промышленник, ремесленник или крестьянин, конечно, знаком с той частью нынешнего немецкого хозяйственного порядка, в которой он находится сам. Например, ремесленник представляет себе свой рынок сырья и сбыта, ему известно, как его предприятие обеспечивается рабочей силой, знаком он с некоторыми важными для него правовыми нормами и предписаниями. Но всего хозяйственного порядка, существующего в Германии в целом, он не знает, да и не может знать. Отдельный агент хозяйства живет среди своего окружения. И имеет представление об его облике. Но его окружение — лишь одна из “комнат” в громадном здании современного хозяйственного порядка.

Итак, только наука может дать ответ на вопрос об упорядочивающей структуре хозяйства. На него должен отвечать не только каждый экономист-теоретик, но и историк хозяйства, ибо без ответа на этот вопрос невозможно осмысленное познание хозяйственной деятельности. Однако он всегда вызывает огромные затруднения.

Прежде всего потому, что в отношении минувшего времени необходим тщательный учет всех источников и последовательная постановка вопросов, чтобы представить себе соответствующий хозяйственный порядок. Например, тому, кто захотел бы исследовать верхненемецкий хозяйственный порядок XV в., сведения о тогдаш

них правовых нормах, положении определенных ремесел, о некоторых ценах или оборотах тех или иных фирм поначалу сказали бы не слишком много. Если он захочет узнать, как функционировала раздаточная система в городе и деревне, как здесь действовал своеобразный меновой порядок с сильными властными позициями отдельных образований — вроде крупного Равенсбургского торгового общества — и как различные формы, характерные для порядка централизованно управляемого хозяйства, соединялись с различными формами менового порядка, ему нужно будет для этого досконально проанализировать источники. Но как только представление о хозяйственном порядке сложилось, наполнились смыслом и сведения о ценах, оборотах, доходах работников раздаточных мануфактур и т.п. Ибо теперь внешне хаотическая мешанина из отдельных сведений и фактов приобрела стройность.

Однако самая большая сложность, с которой приходится иметь дело в процессе познания хозяйственных порядков, еще впереди. Скудость источников, относящихся к древним временам, является серьезным, но не самым большим препятствием. Даже нынешний хозяйственный порядок, при котором мы живем теперь, и те, при которых мы жили чуть раньше, постичь отнюдь не легко. Зададим, например, вопрос: каков был хозяйственный порядок в Германии во времена Вильгельма II? Скорее всего ответ будет звучать так: тогда в Германии господствовал “капитализм”. Однако этим еще ровным счетом ничего не сказано о структуре хозяйственного порядка хозяйства. Далее нам скажут: господствовали принципы laissez-faire. Но отсюда также мало что следует. Ведь определенный порядок существовал, хотя его детали и возникали без вмешательства государства. Во всяком случае этот порядок вовсе нельзя описать выражением laissez-faire. Тогда, может быть, “свободное рыночное хозяйство”? И этот ответ тоже будет неудовлетворительным. Да, существовала свобода договоров, но в ее рамках возникали самые различные формы порядка, от полной конкуренции до двусторонней монополии. Как выглядели эти формы хозяйственного порядка? На сей счет выражение “свободное рыночное хозяйство” ничего не говорит. Далее, среди домашних и сельских хозяйств имелось еще много таких единиц, которые вообще не принадлежали к типу рыночных хозяйств. Следовательно, “свободное рыночное хозяйство” — грубо упрощенное, а потому неудовлетворительное определение, ничего не сообщающее нам об основных элементах тогдашнего немецкого хозяйственного порядка и том способе, каким они соединялись в единое целое.

Наука же, напротив, должна дать точное определение отдель

ных, частных хозяйственных порядков и показать, каким образом происходит их соединение в рамках общего порядка. Вследствие того, что существующее разделение труда связывает хозяйственный процесс воедино, частный хозяйственный порядок, складывающийся в той или иной области, не существует сам по себе. Один пример: как известно, денежная система Германии до 1914 г. базировалась на золотовалютной основе, что было характерно и для большинства других цивилизованных стран, и регулировалась соответствующими правилами игры. Когда характеризуют золотой стандарт, обычно ограничиваются техническим описанием того, как он функционирует, тогда как порядок денежной сферы рассматривается сам по себе. В действительности же, говоря словами Лутца, “определенная денежная система подчиняется определенному хозяйственному порядку”. Тогдашний порядок денежной сферы мог иметь смысл только при определенном хозяйственном порядке, и только в его рамках он мог функционировать. Прежде всего он предполагал, что повседневная хозяйственная жизнь в Германии не регулировалась какой-либо центральной инстанцией, т.е. что преобладали элементы менового хозяйственного порядка, что в этом меновом хозяйстве преобладала конкуренция с эластичными ценами и что благодаря торговой политике государств существовала прочная связь национальных хозяйственных организмов с мировым хозяйством. Как только в Германии и других государствах после 1924 г. хозяйственные порядки изменились, как только они стали проводить автономную конъюнктурную политику, как только цены утратили былую подвижность, а торговая политика стала затруднять обмен благами сильнее, чем прежде, золотой стандарт как элемент хозяйственного порядка не мог больше сохраняться в длительной перспективе, а потому потерпели крушение и попытки ввести его вновь. Уже из этого примера видно, что порядок в какой-либо отдельной сфере должен быть понят только в рамках совокупного хозяйственного порядка, а на это, разумеется, способна только наука. То же самое можно сказать и о порядке на рынках труда или на товарных рынках.

Таким образом, мы можем кратко определить задачу, стоящую перед наукой: она должна обеспечить познание конкретных хозяйственных порядков в их внутренней взаимосвязи. В этом заключается вторая главная проблема национальной экономии. Более того, поскольку повседневный хозяйственный процесс зависит от конкретного хозяйственного порядка, можно сказать, что исследование порядков является первым шагом к познанию экономической действительности20.

Из всего вышесказанного вытекает ответ на вопрос, который послужил для нас отправным пунктом: возможно ли при помощи ‘хозяйственных стилей” и тому подобных типизаций отобразить конкретное хозяйство и “представить реально переживаемую нами действительность со всеми ее специфическими существенными различиями”? (Шпитгоф).

На поставленный вопрос следует ответить отрицательно.

Во-первых, конструкторы “ступеней” и “стилей”, проходя мимо истории европейского хозяйства, отдельных стран или некоторых столетий, хватаются за те или иные отличия, которые бросились им в глаза, и таким образом создают свои типы. При этом вопрос, ответ на который только и открывает пути к пониманию хозяйственной действительности конкретного периода, — об упорядочивающей структуре хозяйства — вовсе не является для них исходным. Их скорее занимает неясно поставленный вопрос о “сущности” или о “нормальном” в хозяйственной действительности.

Через отдельные стили им удается с различной степенью отчетливости, но, как правило, весьма смутно очертить упорядочивающую структуру хозяйства. Это происходит более или менее случайно, а вовсе не в результате ответа на вопрос о хозяйственном порядке. Возьмем, например, ступень развития хозяйства или хозяйственный стиль под названием “городское хозяйство”. Мы полностью абстрагируемся от того обстоятельства, что это городское хозяйство в средние века не существовало, о чем уже шла речь выше. Даже если бы хозяйство высокого или позднего средневековья слагалось из таких компактных, замкнутых хозяйственных областей, хозяйственный стиль “городское хозяйство” все равно был бы непригодной конструкцией, ибо он практически ничего не говорит о тогдашнем хозяйственном порядке. Были ли, в частности, эти городские хозяйства централизованно управляемыми образованиями? Или отдельное городское хозяйство состояло из отдельных хозяйственных единиц, которые поддерживали друг с другом отношения обмена? Как выглядели в таком случае эти меновые отношения? Кто выступал их носителем? Господствовали ли монополии? До какой степени и в какой форме? И как все эти элементы складывались в единое целое? Все перечисленные вопросы остаются без ответа, если мы используем хозяйственный стиль “городское хозяйство”. Точно так же обстоит дело с такими типами, как “ремесло”, “деревенское хозяйство” или “сельское хозяйство”. Да и хозяйственный стиль “народное хозяйство” ничего не говорит о хозяйст-

венном порядке. Даже если добавить, что народное хозяйство может быть “свободным рыночным” или “плановым”, это все-таки слишком приблизительно характеризует хозяйственный порядок. Сравним хотя бы итальянское и американское “народное хозяйство” образца 1936 г. Какая огромная разница! Она хорошо видна при сопоставлении хозяйственных порядков, но будет совершенно недостаточно описана при помощи таких характеристик, как “плановое хозяйство” и “свободное рыночное хозяйство”. Лишь понятие “домашнее хозяйство” наилучшим образом выражает характер хозяйственного порядка. Ибо данная конструкция указывает на централизованное управление хозяйственной единицей, хотя и не дает в целом полного представления о том, какая форма централизованно управляемого хозяйства имеет при этом место.

Во-вторых, выделение “ступеней” и “стилей” приводит к чрезмерному упрощению. Способы хозяйствования отдельных эпох приходится характеризовать “монистически”, между тем как на деле всегда имеет место разнообразие форм. Полагают, что благодаря такому упрощению можно обнаружить сущность исторической действительности, кроющуюся за поверхностью явлений. На деле же подобным путем уничтожается именно существенное, и такие понятийные конструкции, говоря словами Макса Вебера, “используются как прокрустово ложе, в которое стремятся насильно уложить историю”.

Когда была предпринята попытка объявить экономику древнего мира просто хозяйством ойкосов, то при этом, не говоря уже о других исторических некорректностях, была совершена ошибка, заключающаяся в сведении громадного разнообразия хозяйственных форм античности к одной-единственной схеме. Такое понятие, как хозяйство ойкосов, соответствует единообразной схеме, между тем как в действительности (что было уже показано хотя бы в нашем небольшом примере на с. 66 и сл.) наблюдалась разнообразная и переменчивая хозяйственная жизнь. Еще один пример: во времена Французской революции хозяйственный порядок изменялся чрезвычайно быстро. Первые годы — между 1789-м и 1793-м — принесли упразднение прежнего порядка, в первую очередь господства земельной собственности и привилегий, сохранившихся от средневековья и периода меркантилизма, и установление иного порядка, при котором доминировали элементы менового хозяйства. С 1793 г. в результате вызванной войной нужды и победы якобинцев хозяйственная политика резко изменилась: государство стало устанавливать цены, конфисковывать запасы, ввело систему принудительного снабжения, рационирования, а отчасти и администрирования со

вместной уборки урожая всеми жителями деревни. С падением якобинцев в 1794 г. началось попятное движение от централизованно-административной экономики к меновому хозяйству. Эти быстрые перемены хозяйственных порядков с общеисторической точки зрения имели в высшей степени важное значение. Без них невозможно понять изменения в уровнях заработной платы и цен, динамики внешней торговли, занятости, нехватки капиталов, т.е. всей хозяйственной повседневности тогдашней Франции, а значит, и событий, которые в свою очередь оказали существенное воздействие на политические процессы революции (например, способствовали падению якобинской диктатуры) .

Создатели всякого рода “ступеней” и “стилей” не обращают и не могут обратить внимания на указанные перемены. Для них Французская революция — это либо время складывания “народного хозяйства”, либо период, называемый “ранним капитализмом”. Вот так и исчезает за словами существенное в истории21.

В-третьих, многие варианты “ступеней” и “стилей” связаны с чересчур жестким отграничением, отделением хозяйственных явлений от общеисторической среды. Приведенный нами пример Французской революции уже до некоторой степени дает об этом представление. Тот или иной хозяйственный порядок должен быть рассмотрен не сам по себе, а как часть, момент многообразной жизни того или иного народа — в данном случае французского, — ибо он действительно является таковым. Но при помощи “ступеней” или “стилей” мышление абстрагирует хозяйственную действительность от других сфер общественной жизни. Поясним это еще на одном примере: хозяйственная действительность времен Диоклетиана может быть понята только в связи с позднеримским режимом тоталитарной деспотии. Но тот, кто пользуется понятием “стилей” (от домашнего хозяйства до народного хозяйства), не в состоянии постичь этой взаимосвязи.

Размышляя о нашем сегодняшнем хозяйстве, мы понимаем, разумеется, что оно — неотъемлемое звено в природном, духовном и политическом существовании народа. Мы должны привыкнуть рассматривать таким же образом и прошлое. “Ступени”, прочие реальные типы призваны отображать хозяйственную действительность, т.е. конкретную жизнь, а значит, делать ее доступной для исторического познания. Но создавая эти типы, их

22

авторы и расщепляют живое, историческое целое .

Европейско-американское хозяйство последних ста лет существенно отличается от всех типов хозяйства в прошлом. Возникла потребность каким-то образом отразить данное обстоятельство, в том числе и в понятийной форме. Это и было сделано при помощи понятия “капитализм”, которое было широко подхвачено общественным мнением и прочно вошло в оборот. Не счесть ученых, которые прилагали усилия к тому, чтобы определить признаки и границы данного понятия. Для нас же возникает вопрос: может ли эта новая хозяйственная действительность в самом деле быть зафиксирована посредством слова “капитализм”, передает ли последнее — в его обычном употреблении — ее существо?

Налицо значительное историческое явление — индустриализация. Она началась примерно полтора столетия тому назад в Англии и продолжается полным ходом по сию пору. Своего шествия по земному шару она еще отнюдь не завершила. Мы и сегодня переживаем этот процесс. В начале XIX в. индустриализация пришла в страны Западной и Центральной Европы, например в Германию, Францию, Бельгию, Швейцарию, и на восточное побережье Соединенных Штатов. С конца XIX в. она перекинулась на Японию. После 1928 г. в крупномасштабную индустриализацию была ввергнута ее новыми правителями Россия. В настоящее время темп ускорился: Китай, Индия, Бразилия, Турция, некоторые Балканские государства и Испания стремятся индустриализироваться и индустриализируются. Если еще в 1850 г. Англия, а в начале нынешнего века — Европа и Соединенные Штаты полагали, что они длительное время будут оставаться “мастерской мира”, то ныне мы видим как весь мир по мере накопления естественных предпосылок начинает превращаться в промышленную мастерскую. Эта промышленная революция, не имеющая прецедентов в мировой истории, не только распространяется от страны к стране, но и развивается повсюду, в том числе и в таких старых промышленных странах, как Англия и Германия, порождая в своем дальнейшем развитии все новые и новые формы хозяйствования. Если наука хочет понять, как протекал и протекает этот грандиозный процесс, в ходе которого вся жизнь человека претерпевает непредсказуемые потрясения, она должна подходить к нему с универсально-исторической точки зрения. Это означает изучение его в совокупной взаимосвязи со всей исторической реальностью отдельных наций и человечества в целом. Возникновение индустриализации как следствие особой духовно-политической и хозяйственной ситуации Европы, разрушение прежних

форм организации ремесленного производства и сельского хозяйства, социальные преобразования внутри наций, обезличивание людей, воздействие на государственный строй, военное дело, религиозную и духовную жизнь народов — все это требует универсального взгляда на данный мощнейший исторический процесс. Тогда становится понятно, почему индустриализация в Англии протекала иначе, нежели в Японии или России, почему она отчасти уживалась с прежними формами жизни и лишь постепенно их трансформировала, отчасти же полностью разрушала эти формы.

И второе замечание. Наука должна объяснить, при каком хозяйственном порядке начиналась индустриализация той или иной страны или региона и как она в дальнейшем преобразовывала прежний порядок. Хозяйственные порядки, при которых зарождалась индустриализация, были в высшей степени различными. В Англии, Германии и иных европейских странах господствовали формы порядка, характерные для менового хозяйства. В других странах, как, например, в России и Турции, напротив, государство было тем субъектом, который приводил в движение процесс промышленных преобразований при помощи административных мер. “Цивилизация — это огромная волна, — говорил Кемаль-паша, — и тот, кто не ютов плыть с нею, утонет или будет унесен ее потоком”. Индустриализация снизу в этих странах, возможно, не могла бы совершаться так быстро. Для этого отсутствовали самодеятельные силы и слишком тяжел был груз традиций. Поэтому индустриализация началась под централизованным государственным руководством и в результате приобрела совершенно иной характер, нежели на Западе, но и воздействие ее на весь уклад жизни этих народов оказалось совсем другим.

Общеисторический взгляд и осмысление экономики с точки зрения хозяйственною порядка должны взаимодействовать, дабы объяснить историческое явление, называемое сегодня “кризисом капитализма”, а именно грандиозное преобразование хозяйственных форм, которое мы переживаем ныне и которое невозможно понять и объяснить, оперируя сугубо экономическими причинами.

Все то, что препятствует общеисторическому взгляду и осмыслению истории хозяйства с точки зрения хозяйственных порядков, затрудняет в то же время познание становления и функционирования современного хозяйства. Препятствия и трудности обоего рода порождает понятие “капитализм”, и в особенности тот смысл, в котором оно обычно употребляется.

От понятия “капитализм” ожидали очень многого — гораздо большего, чем от прочих “поперечных срезов” хозяйственной исто-

рии. При помощи данного понятия предполагалось не только вскрыть “сущность” явлений, лежащую за отдельными историческими фактами и составляющую истинную цель исследований всякого экономиста-теоретика (этого хотели достичь и при помощи других “поперечных срезов”, вроде “городского хозяйства” или “домашнего хозяйства”). В “капитализме” скорее видели и продолжают усматривать еще и действующую субстанцию современного хозяйства. Отдельные явления, например упадок старых ремесел, образование картелей, рост международной торговли, преобразование социальной структуры общества, рассматриваются как свершения некой реальной сущности, а именно капитализма, кризис капитализма трактуется как распад этой сущности. Маркс и его последователи внесли особенно большой вклад в распространение подобных представлений. У многих учеников Маркса и у других авторов капитализм превращается прямо-таки в персонифицированную субстанцию, в нечто одушевленное. Они пишут о том, что совершил капитализм в Европе или где-нибудь еще, что он продолжит свою разрушительную деятельность на земном шаре, что поздний капитализм пережил своеобразную смену периодов подъема и упадка и становится теперь более спокойным, предсказуемым, разумным, как и подобает более зрелому возрасту, но по-прежнему уничтожает запасы товаров и угнетает рабочих. Возможно, иногда это просто особенности языка, формы выражения мыслей, но чаще здесь кроется нечто большее: представлять капитализм как творящую субстанцию или как реальное, живое существо стало обычным делом. Вообще говоря, очень многие люди предпочитают мыслить такими категориями, придавая им некий особый эмоциональный оттенок.

В этой связи следовало бы прежде всего заметить, что тем самым совершается большая логическая ошибка, а именно ошибка гипостазирования. Общее понятие овеществляется, опредмечивается или персонифицируется. Обращение к персонифицированному общему понятию “капитализм” подменяет подлинное исследование действительности. Допустим, задан вопрос: почему были уничтожены пшеница, кофе, прочие продукты питания в Канаде, Бразилии и других странах? Объясняют: это присуще “капитализму”, считая, что тем самым дан ответ на поставленный вопрос. Это очень удобно, но в действительности ничего не объясняет. Почему, в самом деле, мистическое существо “капитализм” уничтожает запасы именно здесь, а не в других странах? Наблюдателю следовало бы изучить сложившиеся формы рынка, и он обнаружил бы, как и почему при известных монополистических формах рынка дело доходит

до уничтожения товарных запасов, тогда как при других формах рынка такого не происходит. Иначе говоря, ему следовало бы погрузиться в изучение реальности, не полагаясь на понятийную схему.

Авторы такого рода описаний исторических деяний “капитализма” полагают, что рассуждают весьма современно, на самом же деле они возвращают нас к временам, коща мышление носило мистический характер. Здесь мы имеем дело со старой философской ошибкой — ярко выраженным “реализмом”[**]. Кроме того, употребление понятия “капитализм” нанесло прямой вред в двух отношениях.

Во-первых, оно затрудняет или вовсе исключает историческое понимание. Ведь представляется естественным, выведя возникновение “капитализма” из общеисторического контекста, рассматривать его дальнейшее становление, развитие и смерть изолированно от общеисторических событий. В глазах этих наблюдателей после возникновения капитализм ведет самостоятельное существование. То обстоятельство, что хозяйственная жизнь, а потому и индустриализация всеща, в каждое мгновение является частью общеисторического развития и влияет на него, что она постоянно взаимодействует со всеми прочими сферами жизни нации, упускается из виду. Капитализм с его развитием от “раннего” к “позднему” капитализму превращается в deusexmachina[††]; применение этого понятия дает лишь видимость разрешения конкретных экономических проблем. Очевидные, существенные исторические взаимосвязи упускаются из виду: очень легко установить, что Французская революция, изменение внешнеполитических условий и внутренние преобразования, которые она за собой повлекла, видоизменили структуру хозяйства в Европе; что война 1914—1918 гг., сложившиеся после нее в результате мирных договоров и революций условия, а также война 1939—1945 гг. в решающей мере повлияли на последующую хозяйственную жизнь. Но тот, кто в капитализме видит персонифицированную субстанцию современного хозяйства и сводит экономический процесс к поведению этой сущности, тот страдает слепотой в отношении общеисторических взаимосвязей и может прийти к заключению, что “в общем политические события не являются определяющими с точки зрения хода экономического развития и что в частности развитие капитализма практически не зависело от всяких политических революций последних столетий” (Зомбарт). Вся дискуссия о “кризисе капитализма” точно так же стра

дала недостатком общеисторического понимания. Только связывая хозяйственные процессы с общеисторическим движением современности, мощным процессом складывания новых государств, который начался в новое время и приобрел в последние десятилетия новые черты, властно вторгаясь во все сферы жизни, с быстрым ростом национализма и другими идеями, возобладавшими в обществе, можно понять преобразование хозяйственных порядков и хозяйственной повседневности. Следовательно, вопрос должен быть поставлен в общеисторической плоскости: каким образом общеисторическое, духовное, религиозное, политическое, социальное и хозяйственное развитие привело к столь глубоким изменениям хозяйственной действительности? Тот, кто пытается решить проблему через раскрытие сущности “капитализма”, ставит вопрос неисторически, неверно и слишком узко. Еще дальше от исторической постановки вопроса уходит тот, кто вдобавок верит в то, что процесс развития данной сущности предопределен.

Во-вторых, понятие капитализма непригодно для характеристики хозяйственной деятельности, поскольку оно ничего не говорит о структуре хозяйственного порядка. Каждый вкладывает в указанное понятие те представления о порядке хозяйствования, которые подходят лично ему: анархия производства, конкурентное хозяйство, laissez-faire, господство монополистических сил в экономике или регулирование хозяйства со стороны государства, находящегося во власти анонимных сил. Хуже того, с начала промышленной революции, т.е. в течение по меньшей мере 150 лет, человечество переживает довольно быструю смену и весьма своеобразные формы существования конкретных хозяйственных порядков. Это многообразие очень важно и с общеисторической точки зрения. Перед наукой стояла и продолжает стоять задача основательно его исследовать. Но слово “капитализм” затушевывает данное многообразие. Как, например, можно понять глубокие изменения хозяйственных порядков в Европе и Америке после 1920 г., если речь идет только о “кризисе капитализма”, т.е. о понятии, не отражающем структуры порядка современного хозяйства? В стремлении отыскать сущность хозяйственной действительности эти наблюдатели перестали ее созерцать23.

* *

Роковая слабость метода, связанного с конструированием ступеней или стилей — своего рода “поперечных срезов” хозяйственной действительности, состоит именно в том, в чем, казалось бы, заключена его сила. Сторонники данного метода верили и продолжа

ют верить в свою способность понимать историческую действительность. Однако при этом они умудрились создать не только антиисторические ряды развития, но и такие понятийные конструкции, которые полностью отделяют хозяйственные события от общеисторического процесса, препятствуют историческому пониманию и, сверх того, затрудняют исследование хозяйственных порядков .