а) Гибель мелких производителей

Мы ужо видели, что собственно рабовладельческое хозяйство носит в себе достаточные зародыши своего грядущего упадка.: тенденцию к превращению рабовладельцев- в паразитов и к истощению жизненной энергии рабов до полной невозможности какого- либо прогресса.

Рабовладельческое хозяйство губило крестьян, а затем и свободных ремесленников, прежде всего, своей конкуренцией.

Крестьянство того времени уже в значительной мере было вовлечено в сферу обмена. В городе покупало оно значительную часть необходимых ремесленных продуктов, орудий и т. под.; а для того, чтобы покупать, продавало там произведение своего сельского хозяйства. Насколько значительно было меновое обращение этих продуктов, о том позволяет судить огромное развитие городов в древнем мире.—И на городском рынке крестьянское хозяйство вовлекалось в конкуренцию с рабовладельческим.

Технически это последнее, как мы видели, на стояло выше самостоятельного мелкого производства, или даже ему уступало в этом отношении. Но благодаря крайнему выжиманию рабской рабочей силы, благодаря дешевизне приобретения рабов для крупного хозяйства и неполному удовлетворению их потребностей, оно получало возможность продавать те же самые продукты дешевле, чем мелкое самостоятельное хозяйство.

Еще более он обострился со времени завоевания Римом плодороднейших провинций, таких как Сицилия, Малая Азия, Египет. С этих провинций римское государство брало сначала контрибуции, а затем подати, между прочим, в виде огромного количества хлеба, который доставлялся в столицу, и частью раздавался даром голодным массам «римских граждан»-пролетариев, частью продавался по самой дешёвой цене. Таким образом рабовладельческое государство одновременно разоряло крестьян и в провинциях—чрезмерными поборами, и в самой Италии—подрывом для них главпого рынка. Процесс этот, как увидим дальше, стал роковым и для самих латифундий; но в первую голову оп губил, разумеется, имеипо крестьянство.

Что касается ремесленников—класса гораздо менее многочисленного и исторически менее важного, чем крестьянство,—то для них сама по себе конкуренция рабовладельческих предприятий не была бы еще так губительна: в ремесле технические преимущества свободного труда были значительнее, потому что там большую, чем в земледелии, роль играет личное искусство и внимание работника; а крупное рабовладельческое производство в этой области даже не развилось, за исключением Греции времен ее процветания. Но рабовладельческое хозяйство, расширяясь, подкапывало силу ремесла еще иным путем—суживая для него рынок. И не только тем, что оно разоряло крестьянство, составлявшее некоторую часть этого рынка, но особенно тем, что само стремилось освободиться необходимости покупать продукты ремесла.

Тут мы встречаемся с одним из «диалектических» явлений: меновая жажда наживы и накопления усиливала внутри рабовладельческой группы натурально - хозяйственную тенденцию.

Другим могущественным деятелем разорения самостоятельных мелких производителей выступают те самые войны, которые служили главным источником и опорой рабовладения. Их жертвой по преимуществу оказывается крестьянская масса.

Крестьянство, как мы знаем, было осповной боевой силой римского государства в эпоху великих завоеваний, и потому во всех отношениях должно было расплачиваться за победы. Его необходимые рабочие силы отвлекались от хозяйства и безвозвратно растрачивались в бесчисленных походах. На него ложилась наибольшая тяжесть порождаемых войнами .налогов, но не ему доставалась наибольшая часть добычи от военного грабежа и доходов от управления провинциями. Правда, римское государство временами давало своим легионерам земли в завоеванных провинциях, чтобы иметь там падежную опору; но чем дальше от Италии переносился район новых походов и завоеваний, тем труднее для римского крестьянина становилось это дело колонизации, тем меньше оно могло его привлекать, особенно, если принять в расчет систему податного и вымогательского ограбления провинций

') По этой, в значительной степени причине и в общественном мнении развитого ужо рабовладельческого общества, и в отражающей ого литературе, поскольку она касается экономических вопросов, наблюдается такое преобладание натура!ьно- хозяйственной точки зрении, которое не соответствует действительному значению обмена в социально-производительной жизни; это можно видеть даже у писателей афинян (как, напр., у Ксенофонта), нации вообще сравнительно торговой.

постояппо. Это содействовало подоразумениям некоторых новейших экономистов, преуменьшавших роль обмена в древнем маре.

Римом и его чиновниками, под действие которой с течением времени подпадали неизбежно и новые колонисты.

Вообще же, стоило тому или иному крестьянскому хозяйству раз пошатнуться, хотя бы вследствие долгого отсутствия, благодаря войне, его главного работника и организатора,—дальше спасения ужо не было, потому что на сцену выступал немедленно ещо новый, самый страшный фактор крестьянского разорения— ростовщичество.

Одним из интересных парадоксов идеологии классического мира было очень тогда распространенное презрительно-отрица- тельное отношение к торговле и торговцам, рядом с чрезвычайно терпимым и снисходительным отношением к ростовщичеству. Дело объясняется очень просто, если посмотреть на классовое положение, с одной стороны, торговцев, с другой—ростовщиков. Торговля была специализированным занятием, и торговцы составляли особую социальную группу, тогда как ростовщичество было в значительной мере занятием господствующего класса—рабовладельцев. И, характерная черта, свойственная всем рабовладельческим обществам, склоняющимся к упадку,—ростовщический капитал по своей социальной силе значительно превосходил капитал торговый.

Интересы торговцев стояли в явном и ощутительном противоречии с интересами других классов общества, и в том числе— рабовладельцев. Тогда торговый процент прибыли был несравненно выше, чем в паше время: торговля была делом очень трудным, требовавшим большой предприимчивости и энергии. Профессиональный риск был огромный, опасности и потери подстерегали на каждом шагу, и купец, конечно, не мог довольствоваться таким малым процентом, как сейчас, особенно если принять во внимание, как невелика была, по сравнению с теперешнею, та сумма товаров, которая проходила через его руки. Таким образом, даже когда исчезло воспоминание о прежней неразрывной связи торговли с сухопутным и морским разбоем, все-таки враждебность общественного мнения к торговцам имела серьезные экономические основания.

Для такого дела, как торговля, у избалованных праздностью рабовладельцев необходимой энергии не было, и они могли только ненавидеть торговца, как неизбежного во многих случаях посредника, отнимавшего у них значительную долю прибавочной стоимости, извлеченной ими из «собственных» рабов. Наоборот, ростовщичество было делом для них вполне подходящим, и они занимались им чрезвычайно охотно. Ростовщичество в древнем мире начало развиваться, можно предполагать, еще раньше, чем успели получить сколько-нибудь широкое распространение обмен и денежное хозяйство. Ростовщический кредит возможен, как мы у яге знаем, и в натурально-хо- зяйственной форме: заем, в случае неурожая, семян для посева с отдачей в значительно большем количестве зерна, заем скота, орудий и т. под. На всей истории древнего мира, экономической и политической, лежит печать тесной связи между крупным землевладением (а стало-быть, также рабовладением) и ро'стовщиче- ством. Всюду, когда побеждала аристократия, создавались самые строгие, порою жестокие законы против несостоятельных должников; победа демократии сопровождалась облегчением долговых тягостей. Уже в Греции ростовщичество развилось до огромных размеров; Рим расширил его до размеров мировых. Италия и провинции были им одинаково разорены.

Мелкое крестьянское хозяйство, вследствие своей зависимости от стихийных сил мертвой и живой природы, не может не подвергаться время от времени таким потрясениям, которые вызывают потребность в помощи извне: засуха, неурожай, саранча, эпизоотии, поражающие скот, и т. под. Социальные условия, в виде конкуренции, войн, налогов, прибавляют еще целый ряд источников подобных потрясений. А когда помощь является в виде ростовщического капитала, то прибавляется еще один, уже хронический источник. Благодаря всегда большой остроте той нужды, которая заставляет крестьянина обратиться к ростовщику (ибо крестьянин делает это только в крайности), процент .назначается огромный, в виде ли продуктов, или в виде денег, или— отработкой, подрывающих собственное трудовое хозяйство должника. Долг не уплачивается в срок или уплачивается с большим ущербом для хозяйства, и «помощь» ростовщика нужна вновь, еще в увеличенных размерах, и т. д.,—задолженность начинает расти лавинообразно, вплоть до разорения.

Не так быстро, но попадал в сферу действия ростовщического капитала рано или поздно также и городской ремесленник, причем, разумеется, конечные результаты были такие же.

Война повсюду превосходно подготовляла почву ростовщичеству. Мы уже видели, как ока подкапывала хозяйство крестьяни- на-легионера, уменьшая силу его сопротивления богатому хищ- нику-соседу. В только-что завоеванных провинциях ростовщическая эксплоатация находила для себя наилучшее поле. Потрясенная неудачной войной, полуразграбленная уже страна облагалась еще высокой контрибуцией или, по крайней мере, значительными налогами, которых она в первое время не в состоянии была выплачивать и которые должны были выколачиваться, по большей части, с ее крестьянства. Тут не только открывался простор для местного мелкого ростовщика, но немедленно выступал на сцену крупный ростовщический капитал римских патрициев и «всадников», который, можно сказать, шел следом за победоносными легионами '). Этот капитал, во-первых, брал па откуй налоги, во-вторых, охотно ссужал подвластные Риму правительства деньгами как для уплаты дани, так и для других надобностей. В первом случае ростовщик сам получал возможность экономически опустошать провинцию; внесши за нее сумму налога римскому казначейству, он уже ничем пе был стеснен в

„Всадника" представляли из себя первоначально ту часть первого „класса" (но законам, приписываемым Сервию Туллию), которая давала государству конницу. Впоследствии им были даны специальные привилегии по откупу налогов в некоторых провинциях, так что они образовали своего рода сословную организацию ростовщиков по-преимуществу.

деле выжимания местного населения под предлогом Возмещения выплаченной суммы налога. Во втором случав это брало на себя местное правительство, но населению от того не было, разумеется, легче: и самый долг, и громадные проценты, и издержки взимания—все обрушивалось на него.

Обычный размер ссудного процента измерялся десятками на сто в год. Не только такие люди, как Сулла, Красс, Антоний, не стеснялись в этом отношении, но и такие идеалисты политики и морали, как Врут, Кассий, философ Сенека, брали 50—70—100%. в год. В ростовщичестве были заняты и 'им в свою очередь создавались колоссальные состояния: тысячи талантов в руках отдельных лиц, десятки тысяч—в руках акционерных обществ *) (талант серебра—около 2% тысяч рублей, при чем надо принять еще в расчет, что тогда покупательная сила денег была в несколько раз выше, чем в наши времена).

Таковы были финансовые силы, направленные к экспроприации мелких производителей. Понятно, что всякое сопротивление этих последних должно было с течением времени истощиться. Процесс еще ускорялся непомерным ростом государственных налогов, характеризующим эпоху империи вообще, и особенно ее позднейшие периоды.

Целый ряд причин вел к непрерывному возрастанию финансовых потребностей империи. Основная из них заключалась в условиях жизни военного и бюрократического механизма. Первый, с одной стороны, должен был неизбежно увеличиваться благодаря усиливавшимся нападениям на империю извне, с другой стороны—должен был все более опираться на систему найма солдат.

Протяжение границ империи, раскинутой вокруг Средиземного моря, было громадно. Для поддержания их безопасности, а также для сохранения мира в самих покоренных провинциях, для прекращения то здесь, то там возникавших восстаний, требовалось постоянное войско в несколько сот тысяч человек. Между тем Восток и Север высылали новые и новые полчища воинственных племен германского, кельтического, а впоследствии славянского, монгольского происхождения. Они охватывали империю железным кольцом, которое все суживалось, и нападение их, под давлением земельной тесноты, которая быстро усиливалась при их варварской технике, становились все решительнее и настойчивее. Во II—III веке после нашей эры, уже глубоко экономически подорванная, империя должна была содержать армию в 600.000 человек. И в то же время каждый солдат обходился ей все дороже, потому что все меньшая их доля рекрутировалась из собственных граждан империи, все большая—из наемников.

Упадок крестьянства подрывал источники боевой силы империи, вызывая необходимость в замене граждан—варварами, кото-

Ростовщический капитал древнего Рима (а ранее—Карфагена) группировался не только в товарищества крупных капиталистов, по и в акционерные предприятия, подобные нынешним кредитным, где привлекались и мелкие сбережения широкой иублнки.

рые шли на службу империи за жалованье; сумма же этого жалованья возрастала, вследствие увеличения спроса на наемных солдат, и уже во II веке после нашей эры превосходила 300 динариев на простого легионера—цифра по тому времени очень большая. А бремя налогов, которым падало это жалованье в большей части на остатки крестьянства, в свою очередь ускоряло их гибель.

Что касается бюрократии, то она по другим причинам все дороже обходилась обществу. По самой своей сущности, она была аппаратом для эксплоатации больше всего, именно—для эксплоатации Римом всей империи. Власть бюрократии была огромна, между тем, как положение каждого из ее представителей, при продолжавшемся переходе императорской власти в деспотическую и при постоянных дворцовых революциях, было далеко не прочным. Естественно, что бюрократия стремилась использовать свою власть, чтобы эксплоатировать в свою пользу,—явление неизменно повторявшееся, до последнего даже времени, на памяти истории. Произвол, вымогательство и хищения властей, особенно провинциальных, увеличивались безгранично. Большинство императоров подавали в этом отношении самый живой пример. Их роскошь и расточение ими государственных средств, особенно с целью покупки симпатий солдат и римской черни, принимали порою восточно-сказочные размеры.

Так, переплетаясь и поддерживая друг друга, различные экономические и возникавшие из них политические условия неуклонно вели к гибели классов, составлявших жизненную опору античного мира—самостоятельных мелких производителей вообще и специально крестьянства.