Денежно-кредитная система и ее эволюция

В истории можно найти описания того, что уже несколько ты­сяч лет назад люди использовали в качестве денег морские ракови­

ны, шелк, зерно, шкурки куницы и соболя, скот и т. д.

История дает достаточно свидетельств того, что металличе­ские деньги были изобретены для нужд создания государств и им­перий. Особенно ясно это видно из данных по истории древнего Ки­тая. Задолго до нашей эры первые китайские императоры использо­вали металлические деньги для оплаты расходов на комплектование и содержание конной армии, с помощью которой и происходило за­воевание княжеств и царств, образовывавших Великую Империю и Великий Шелковый Путь. Металлические деньги были незамени­мым средством для завоевания имперской власти.

С помощью монет можно было легче собирать подати в импе­раторскую казну. Первые китайские императоры были заинтересо­ваны в расширении числа свободных земледельцев-общинников, ко­торые могли бы платить подати не только натурой, но и монетами. Поэтому императоры отменяли рабовладение и поощряли товарное земледелие свободных общинников. Применение металлических де­нег необходимо было также для развития других видов товарного производства.

В первом и втором веках нашей эры власть в Китае перешла от сильных императоров к «Большим домам» в лице владельцев разроз­ненных территорий.

В Европе металлические деньги изначально тоже использова­лись для решения не столько хозяйственных, сколько политических

и геополитических задач. Французский историк Ф. Бродель пока­зал, что центры мировой торговли всегда были одновременно и цен­трами эмиссии денег, имеющих хождение на мировом рынке^[65]. В ука­занной работе приведены убедительные свидетельства того, как за­падные центры мировой торговли использовали «силу звонкой мо­неты» для колонизации территорий и государств в XV-XVIII вв.

Образование единого русского государства тесно связано с об­ладанием Великим князем денежной властью. Киевская Русь имела свою чеканку монет и в то же время широко использовала монеты других государственных образований того времени. Первое пред­определяло силу, а второе — слабость Великого князя. После того как удельные русские княжества стали улусами Золотой Орды, че­канка монет владельцу ярлыка на Великое княжение была запрещена.

У Новгорода Великого, остававшегося свободной вечевой рес­публикой, гипотетически был шанс получить экономическое пре­имущество над княжествами, находящимися под «игом». Почему же этот шанс не был использован? Основной причиной данного исто­рического феномена, на наш взгляд, было то, что Новгород Великий не стал центром эмиссии рубля (если бы такое случилось, то в обра­щении были бы не рубли, а гривны и куны). Новгородцы вели боль­шую для того времени торговлю с Западной Европой и, в частности, с Ганзейским Союзом. Как и в нынешней России, экспорт сырье­вых товаров на Запад был существенно больше импорта. Активное сальдо внешней торговли покрывалось ганзейской металлической монетой.

Следует отметить, что использование денег для решения поли­тических и геополитических задач привело к тому, что деньги, на­ряду с выполнением многообразных экономических функций, ста­ли инструментом идеологии и идеологической борьбы. Как элемент идеологии деньги постепенно получили статус государственной идеи, т. е. доверие общества к национальной валюте стало равно-

значно доверию к власти. В качестве элементов идеологической борьбы использовались дискредитация национальной валюты, под­рыв доверия к ней, пропаганда «преимуществ» применения зару­бежных денег. Но деньги всегда служат национальной идее той страны, которая осуществляет их эмиссию.

Отказ Новгорода от идеи создать свою денежную систему ве­ликого государства с «железной» закономерностью привел к потере Новгородом статуса Великого, вечевая республика быстро перешла в разряд заурядной периферийной территории. Включение Новго­рода Великого в состав Ганзейского Союза осуществлялось на ос­нове как будто равноправных договоров, но фактически Новгород получил статус фактории «цивилизованной» Ганзы. Самостоятель­ный выход на западный рынок для новгородских купцов был за­крыт, в денежных расчетах получалось так, что вся прибыль от вы­воза сырьевых товаров из новгородских факторий оставалась у Ган­зейского Союза^[67]. Народники в XIX в. упрекали царское самодержавие за то, что оно «задушило» вечевую демократию. Однако историче­ские факты говорят о другом: вечевая республика «задохнулась» в железных монетарных объятиях западной торговой демократии еще до того, как в России сложилось самодержавие Ивана Грозного.

В тот период, когда Новгород Великий потрясал кризис, свя­занный с «марко-пфеннигизацией» денежного обращения, Москва уже начала реализовывать денежную реформу, подчиненную вели­кой идее сделать рубль деньгами государства, независимого от Зо­лотой Орды.

Следует отметить, что рубль изначально служил инструментом собирания в единое государство соседних земель, не имевших го­сударственной самостоятельности. В этом состоит принципиальное отличие Российской империи и русских денег от имперской власти и валют ведущих западных стран, использовавшихся для колониза­ции отдаленных территорий и других государств.

Московское, а затем Российское государство допускало хожде­ние на своей территории западноевропейской монеты, особенно ши­рокое распространение получили «ефимки» (иоахимсталеры). Но за­рубежная монета никогда не допускалась в качестве ведущей, а с 1649 г. право покупки иностранной монеты принадлежало только казне. Мощь Российского государства укреплялась на основе внут­реннего рынка и на базе русского рубля.

Во внешней торговле России изначально главным направлени­ем было восточное (включая юго-восточное). Сальдо восточной тор­говли, в отличие от западной, не было активным. Несмотря на это или благодаря этому, торговля с Востоком для России всегда была в стратегическом плане несопоставимо эффективнее, чем с Западом. Россия продавала на Восток изделия своей промышленности и по­купала товары массового спроса и полезные материалы для про­мышленности. Восточная торговля, в отличие от западной, не на­носила ущерба денежной независимости России. Все это и предо­пределило направления развития национальной денежной системы.

При Петре I Россия совершила прорыв в Западную Европу, и, казалось бы, у Запада появился шанс заключить ее в свои монетар­ные объятия по той же схеме, как он поступил в свое время с Новго­родом Великим. Подобные планы не только существовали, они час­тично реализовывались при жизни Петра I и особенно после его смерти. До нынешней долларизации и евроизации своей денежной системы Россия не повторяла судьбу Новгорода Великого в силу ряда причин.

Россия могла пойти по пути Индии, превращенной с помощью фунта стерлингов в колонию. Спасло Россию от «объятий» Запада наличие сильного централизованного государства с развитым внут­ренним рынком и с достаточно независимой денежной системой. Положительную роль сыграли имперские амбиции сильной само­державной власти. Во время своего знаменитого путешествия по Западной Европе Петр I посетил монетный двор Англии, возглав­лявшийся Исааком Ньютоном. Великий ученый в то время завер­шил перевод чеканки монет на более совершенную технологию, обес­печившую производство высококачественных монет. Новые фунты стерлингов пользовались широким спросом в Европе и в других частях света. Фунт стерлингов начал вытеснять талер и завоевывать мир. Ньютон предложил Петру I услуги по чеканке для России анг­лийских монет. Но Петр I не хотел участвовать в возвышении бри­

танской короны путем распространения монет с изображением анг­лийских коронованных особ, у него была другая идея — русские монеты должны возвеличивать российскую корону.

Нельзя сказать, что правительству Петра I и последующим российским властям XVIII в. удалось создать самую совершенную в мире денежную систему. Но это были русские деньги, которые служили интересам всех слоев русского государства, и потому соз­данная тогда денежная система успешно выполняла свои функции, несмотря на все трудности и проблемы.

Техническая эволюция денег в России шла тем же путем, что и на Западе. От ручной чеканки монет переходили к машинной, от некачественных монет — к более качественным. При металлическом денежном обращении Россия испытывала серьезные трудности из- за необходимости закупать медь и серебро на Западе. К середине XVIII в. удалось начать разработку отечественных месторождений цветных металлов. Несмотря на то что острота проблемы с метал­лом для производства монет была снята, с развитием внутреннего рынка и с ведением войн России, как и Западу, стало не хватать ме­таллических денег, и она освоила выпуск бумажных денег. Переход к бумажным деньгам — это важный этап в эволюции рассматри­ваемых институтов, поэтому остановимся на нем подробнее.

Бумажные деньги получили широкое распространение лишь в XVIII в., т. е. намного позже, чем металлические. Первоначально бумажные деньги использовались в обращении на равных правах с металлическими; при этом население часто отдавало предпочтение металлическим деньгам. Исходя из данного исторического факта сложилось мнение, что бумажные деньги являются чем-то вроде суррогата металлических. Это мнение глубоко ошибочно. Золотые и серебряные монеты ценились выше бумажных денег в силу того, что их количество было ограничено. Но с точки зрения удовлетво­рения потребностей в увеличении массы денег, обслуживающих бюджет и товарное обращение, ограниченность количества монет была не преимуществом, а огромным недостатком металлического денежного обращения.

Бумажные деньги получили распространение позже металли­ческих по трем причинам. Во-первых, размеры государств и мас­штабы торговли до XVIII в. были таковы, что не было потребности увеличивать денежную массу больше, чем позволяет металлическое обращение. Во-вторых, использование бумажных денег для кредит­

ных операций и для хранения денежных средств обусловливает по­требность в организации достаточного числа банков, в то время как при применении металлических денег можно обойтись без банков. В-третьих, технология изготовления высококачественной бумаги появилась намного позже по сравнению с освоением металлургиче­ского производства.

Бумажные деньги в России впервые были выпущены в обра­щение в 1769 г. в виде ассигнаций. Как пишет А. И. Юхт, признаком технической невозможности обслуживать возросшее денежное об­ращение с помощью металлических денег стало непомерное увели­чение удельного веса медных монет, которые вместо естественных для них разменных функций стали играть роль основного платежно­го средства. Осуществление платежей медными деньгами было край­не неудобно. Вес 100 рублей составлял свыше 6 пуд, а 1000 рублей — 62,5 пуд.^[68] Перевозка платежей в казну требовала значительных расходов.

Подготовка к выпуску бумажных денег велась еще при Пет­ре III, который издал указ об учреждении Государственного банка и о выпуске банковских билетов. Этот указ не был выполнен. В 1768 г. началась успешная для России русско-турецкая война. Имевшихся в обороте металлических денег было недостаточно дія оснащения армии, основания и строительства Г. Потемкиным Одессы и Сева­стополя, постройки им Черноморского флота, поселений в Ново­россии и т. п. Все эти проблемы были успешно решены с помощью выпуска бумажных денег.

Согласно правительственному манифесту 1768 г. в Петербурге и Москве учреждались два банка для эмиссии и размена ассигна­ций. В целях экономии серебряных денег ассигнации разменива­лись на медные монеты. В 1772 г., чтобы избежать скопления мед­ных денег в столицах, были учреждены банковые конторы в губер­ниях. Ассигнации печатались на белой бумаге, имевшей водяные знаки и крупные надписи «Любовь к отечеству», «Действует к пользе оного», а также ряд мелких. Как видно из надписей, нацио­нальную идею бумажных денег при Екатерине II понимали пра­вильно. Это предопределило тот факт, что «первый блин» с выпус­ком бумажных денег получился отнюдь не комом. В 1775 г. в обра­

щении находились ассигнации на сумму более 20 млн рублей, из них на военные нужды потратили 13 млн, или в четыре с лишним раза больше первоначально намеченной суммы. Несмотря на это, все ассиг­нации были обеспечены свободным разменом на медные деньги¹¹.

Критики бумажной денежной системы, созданной при Екатери­не II, обычно смешивают два периода ее функционирования — пер­вые 20 лет и последующие годы, начиная с манифеста 1786 г. Пер­вые 17 лет использования ассигнаций в России можно признать бле­стящим успехом института бумажных денег. Курс ассигнационного рубля по отношению к серебряному на Петербургской бирже снизил­ся с 1769 г. по 1786 г. всего на 1 коп. (с 99 коп/руб. до 98 коп/руб.).

После издания Манифеста 1786 г. к напечатанным до этого ас­сигнациям на сумму 46,2 млн рублей за один только 1787 г. напеча­тали дополнительно ассигнаций на 53,4 млн рублей. В 1787 г. это еще практически не сказалось на биржевом курсе ассигнаций к серебря­ному рублю, но в дальнейшем курс начал снижаться и в последний год правления Екатерины II (1796) составил 79 коп/руб. В рамках 10-летнего периода снижение курса на 24 % не вело к кризису, но в начале этого периода было заметным. Если же оценивать результа­ты эмиссии бумажных денег за весь срок правления Екатерины II, то картина будет впечатляющей. Денежная масса в ассигнациях воз­росла с 2,6 млн рублей до 157,7 млн рублей (в 60 раз), однако их ры­ночный курс в серебряной монете снизился лишь в 1,25 раза^[69][70].

Этот феноменальный успех бумажного денежного обращения обусловлен тем, что на обесценивание бумажных денег в период их совместного обращения с металлическими монетами влияет не столько возможность размена бумажных денег на золотые и сереб­ряные, сколько соответствие количества денег потребностям товар­ного обращения, бюджетных расходов и инвестиций. Это положе­ние вошло в теорию денег в XX в., хотя на практике об отсутствии прямой связи между объемом эмиссии бумажных денег и их курсом в серебре знали давно.

Говоря об успехах денежной политики правительства Екатери­ны II, мы далеки от идеализации денежных властей и политики правительства в России. Власть и политика всегда далеки от идеа­

ла. Все большую долю в расходах бюджета во второй половине цар­ствования Екатерины II стали занимать постоянно растущие затра­ты на содержание двора, бюрократического аппарата, а также вы­платы по зарубежным займам. В целом за годы ее правления расходы на содержание двора увеличились в 5,3 раза, аппарата управления — в 5,8 раза, армии — в 2,6 раза^[71].

За этими цифрами стоят разные социальные процессы. Увели­чение расходов на армию свидетельствовало о продолжении вы­полнения дворянством той функции, ради которой оно было наде­лено землей, т. е. военной службы. Рост расходов на содержание двора и аппарата управления свидетельствовал о другом: после смер­ти Петра I двор и дворянство опережающими темпами увеличивали непроизводительные расходы за счет производительных слоев об­щества. Крупные и средние феодалы тратили доходы от экспорта сельскохозяйственной продукции не на развитие сельского хозяйст­ва или промышленности России, а на импорт, оплату европейских гувернеров, путешествия в Европу и т. п.

Павел I издал указ о введении протекционистских тарифов, но тем самым он еще больше восстановил против себя двор и фео­дальную аристократию. Павел I не обладал способностями выра­жать национальную идею так, чтобы находить поддержку в своем окружении, как это умели делать Петр I и Екатерина II. В частно­сти, по его указанию впервые в России начался выпуск новых вы­сококачественных монет. Благодаря своему высокому качеству, эти русские монеты впервые в истории рубля вошли в обращение в За­падной Европе. Однако это не подняло авторитет самодержавного им­ператора внутри России, поскольку он приказал убрать с монет порт­ретное изображение Екатерины II.

Павел не понимал, что деньги символизируют государственную власть. Убирая с монет портрет императрицы, он подрывал авторитет власти. Кроме того, курс конвертируемого рубля к талеру был искус­ственно занижен, возникла опасность скупки русских монет с целью переплавки их в талеры с большим убытком для России. Поэтому от затеи с переходом к конвертируемому рублю пришлось отказаться.

В первые дни после восшествия на престол Александр I издал Манифест об отмене установленных Павлом I таможенных тари­

фов и протекционистских запретов на вывоз товаров. По манифесту облегчался вывоз из России, восстанавливались все привилегии фео­дального дворянства. Устанавливалась свобода выезда из страны, ослаблялась цензура, открывались частные типографии. В итоге по­лучилась некая гремучая смесь феодального паразитизма и либе­ральных свобод для дворянства.

Что касается либеральной денежной политики во время прав­ления Александра I, то ее результаты прямо противоположны тем, которые были при выпуске бумажных денег при национально-госу­дарственной ориентации правительства на протяжении большей части правления Екатерины. Печатание ассигнаций при Александре I приняло такой характер, что накануне Отечественной войны 1812 г., а точнее в 1810 г., за ассигнацию давали уже лишь 25 коп/руб. се­ребром^[72].

Кризис денежного обращения, начавшийся еще при Екатери­не II и сопровождавшийся инфляцией и отставанием в развитии промышленности и сельского хозяйства, достиг высокой степени остроты. В этом были виноваты не бумажные деньги как таковые, а та социальная и государственная политика, для реализации которой производился выпуск ассигнаций. Либеральная политика обусловила рост внешней торговли: объем русского экспорта с 29 млн рублей в начале 90-х гг. XVIII в. увеличился до 58 млн рублей к 20-м гг. XIX в.^[73] Значительная часть доходов от возросшего экспорта тран­зитом через расходы по импорту правящего сословия откачивалась в Европу, гнет на податные слои общества возрастал, экономика и социальная сфера пребывали в застое.

Между введением протекционистских тарифов и денежным обращением существует прямая связь. Так, когда по предложению известного в Европе теоретика и практика русского протекциониз­ма Н. С. Мордвинова в 1810 г. ввели запретительный тариф на ввоз товаров по импорту, курс российского ассигнационного рубля в шиллингах поднялся с 6,7 шил. в 1811 г. до 11,12 шил. в 1812 г.^[74]

К противоположным результатам привела отмена протекцио­нистского тарифа и замена его на фритредерский в 1816 г. Последо­

вало обесценивание русских денег, что привело к разорению про­мышленности, работающей на внутренний рынок. Ассигнации рез­ко обесценивались; это было выгодно феодалам, но мешало разви­тию промышленности и укреплению внутреннего рынка.

Положительные результаты принесло усиление протекцио­низма в денежной политике и в ходе реформы денежной системы в период правления Николая I. В отличие от петровских реформ, пра­вительство Николая I не ставило страну «на дыбы», у него хватало средств и для развития хозяйства, и для ведения войны с Турцией. Не все было идеально — отсутствие собственного машиностроения привело к техническому превосходству западных стран в Крымской войне, но в целом был сделан важный шаг по продвижению России вперед.

Министром финансов при Николае I был сторонник протекцио­низма Е. Ф. Канкрин, сменивший на этом посту активного провод­ника либеральной фритредерской политики Д. А. Гурьева. Конечно, Е. Ф. Канкрин был ограничен в возможностях проводить жесткую протекционистскую политику. В отстаивании интересов внутренне­го рынка он выигрывал войну с фритредерами, не идя на «лобовую атаку» либерализма. Канкрин добивался укрепления денежно-кре­дитной системы, проводя необходимые меры с помощью финансо­вых «маневров».

Так, либеральный метод укрепления курса бумажных денег состоял в сокращении количества денег в ассигнациях с целью под­нять их курс в серебре. Для Канкрина это было неприемлемо, по­скольку привело бы к уменьшению денежной массы. Оставить об­ращение ассигнаций в прежнем виде тоже было нельзя, так как обес­ценивание бумажных денег лишало денежную систему стабильно­сти и устойчивости. Канкрин произвел финансовый «маневр» — он восстановил наряду с бумажными деньгами полноценное металли­ческое обращение. Затем он зафиксировал курс обесценивающихся _rассигнаций и не допустил его дальнейшего падения, заменив пол­ностью ассигнации казначейскими билетами. Для поднятия прести­жа бумажных денег в 1831 г. были выпущены разменные на золото и серебро казначейские билеты на относительно небольшую сумму, обеспеченную гарантией государства по безусловному погашению. В результате подобных «маневров» были решены проблемы пере­хода к бездефицитному бюджету и к устойчивому денежному об­ращению.

В 1839 г. в России были учреждены депозитные кассы, выпус­кавшие депозитные билеты, обеспеченные серебром, — рубль за рубль. Тем самым снималась острота проблемы устранения мно­жественности курсов бумажных и металлических денег. По мани­фесту 1839 г. об устройстве денежной системы серебряный рубль в виде монет и разменных на монеты кредитных билетов объявлялся главной законной денежной единицей, а обесцененный ранее ассиг­национный рубль оставался в обращении в качестве второстепен­ного знака по установленному государством фиксированному курсу к серебряному рублю.

С точки зрения эволюции денег это означало начало транс­формации ассигнационных бумажных денег в кредитные. Заверши­лась денежная реформа в 1843 г., когда начались изъятия ассигна­ций из обращения и замена их на кредитные билеты, разменивае­мые на серебряные и золотые монеты по предъявлению. Высокий класс финансовых «маневров» Канкрина доказывает тот факт, что кредитные билеты ходили наравне с монетами, и поступление зо­лота в обмен на кредитные билеты преобладало над требованиями обмена бумажных денег на золотые монеты.

Почему главной монетной единицей Канкрин избрал серебро, а не золото? Можно предположить здесь следующую экономиче­скую логику: серебряных монет всегда больше, чем золотых, и они дешевле золотых, но дороже медных. Бумажные деньги являются кредитными лишь в том случае, если их курс по отношению к хо­дящим наравне с ними драгоценным монетам обеспечен на уровне рубль к рублю. Вероятно, специалист такого уровня как Е. Ф. Кан­крин проводил оценочные расчеты потребности в серебряных мо­нетах для полного размена кредитных рублей, и его расчеты оказа­лись правильными.

При Канкрине удалось сделать бумажный рубль кредитным, но после его смерти (1845) ситуация изменилась. Последующие мини­стры финансов уже не могли противостоять тем внутренним и внеш­ним силам, которые выигрывали при обесценивании рубля. Уже че­рез два года после смерти Канкрина количество бумажных денег увеличилось в 1,6 раза^[75]. После Крымской войны (1853-1856) раз­мен кредитных билетов на золото и серебро прекратился. Начался новый этап бумажно-денежной и ценовой инфляции.

Сам по себе отказ от размена бумажных денег на золото и се­ребро не нес угрозы экономической безопасности. Об этом свиде­тельствует опыт протекционистской политики США. Одновремен­но с либеральными реформами правительства Александра II в Рос­сии буржуазное правительство в США для покрытия расходов по ведению Гражданской войны и для устранения ее последствий вы­пустило 4 млрд неразменных долларов^[76]. Эта огромная сумма нис­колько не повредила США. Напротив, там развернулось бурное строи­тельство, создание импортозамещающих производств, прокладка же­лезнодорожных путей и т. п. Все это делалось без социальных жертв и потрясений. Такое успешное использование неразменных бумаж­ных долларов объясняется беспрецедентным усилением протекцио­низма. США стали лидером мировой экономики, потому что денеж­ный капитал там был доступен предпринимателям, работавшим на внутренний рынок и превращавшимся в конечном итоге в рацио­нальных капиталистов.

Александр II проводил отмену крепостного права и другие ре­формы на прямо противоположной основе — опоры на займы, им­порт промышленной продукции и экспорт сырьевых товаров в За­падную Европу. Отмена крепостного права не дала ничего близкого к результатам, полученным в США после отмены рабства, потому что в России и в США проводилась диаметрально противополож­ная кредитно-денежная политика.

Денежные реформы 1856-1861 гг. проводились «молодыми фи­нансистами», придерживавшимися крайних либеральных взглядов и ориентировавшимися на фритредерскую политику в интересах фи­нансового капитала Запада. В ходе реформ ставились цели:

1. Избавиться от изобилия бумажных денег не путем сложных ма­невров «отсталого» Канкрина, а простым выводом их из обра­щения, т. е. путем сокращения денежной массы.

2. Перейти на конвертируемый рубль.

3. Ликвидировать аффилированные с государством банки и заме­нить их коммерческими банками.

4. Вместо прямой эмиссии денег государственным банком на ну­жды бюджета и хозяйства увеличивать денежную массу путем зарубежных займов и на основе операций с ценными бумага­ми, в том числе и на западных биржах.

Сокращение рублевой денежной массы нанесло большой ущерб экономике России. Конвертируемость рубля ничего не дала и не мог­ла дать для развития внутреннего рынка. Не в интересах России проводилась и банковская реформа 1856-1861 гг. При Канкрине бы­ла создана система контролируемых государством банков с эконо­мически обоснованным разделением функций:

• ассигнационный банк (эмиссия и размен денег);

• коммерческий банк (торговые кредиты);

• заемный банк (земельные кредиты);

• приказы Общественного призрения и Сохранения казны (зе­мельные кредиты, депозитарное обслуживание — типа сбере­гательных касс — и ряд других операций).

Возглавивших российские финансы «молодых финансистов» и стоящих за ними сил некоммерческая банковская система не уст­раивала потому, что она не допускала спекуляции денежными ре­сурсами. Вначале коммерческие банки пытались внедрить в России конкурентным путем. Организованные при поддержке правитель­ственных реформаторов коммерческие банки выпустили в обраще­ние процентные бумаги со ставкой в 5 %, что было существенно выше, чем ставки в государственных банках. Для повышения при­влекательности процентных бумаг организовали их обращение на за­рубежных биржах. Владельцы денег в России не соблазнялись высо­кой ставкой и не покупали подозрительные процентные бумаги, пред­почитая хранить сбережения в надежных государственных банках.

Тогда либеральные реформаторы издали директиву о сниже­нии процентов по вкладам в старых банках до 2 % годовых. Клиен­ты все равно отдавали предпочтение старым банкам. На этом тер­пение облеченных властью либералов иссякло. Правительство ад­министративным путем ликвидировало государственные банки. Ли­беральная власть, как водится, ограбила законопослушных вклад­чиков. При принудительном переводе депозитов и ценных бумаг в коммерческие банки их конвертировали по 65 коп. за рубль. Как писал русский экономист С. Шарапов, «поместный класс лишили оборотных средств, ликвидировав прежние кредитные учреждения, а затем сдали в эксплуатацию частным банкам»^[77].

Создание коммерческих банков в России в сочетании со сжа­тием денежной массы при ликвидации «избыточных» ассигнаций обусловило дефицит денежных средств не только для перехода по­мещиков к капиталистическому ведению сельского хозяйства, но и для развития промышленности, работающей на внутренний рынок. Этот дефицит сохранялся до революций начала XX в. и был одной из причин создания революционной ситуации. Обобщая историче­ский опыт, можно сказать: коммерциализация банковской системы никогда и нигде не была продвижением вперед в эволюции кредита. С коммерческой точки зрения наиболее эффективно заниматься спе­куляцией денежными ресурсами. Далее по эффективности идет кре­дитование внешнеторговых операций, затем операций по внутрен­ней торговле. Когда доходит очередь до инвестиций в промышлен­ность или в сельское хозяйство, то у коммерческих банков «не остается» на это средств.

Созданная по реформе 1856 1861 гг. кредитно-денежная сис­тема, ориентированная на импортные и спекулятивные операции, не имела средств для развертывания второй промышленной рево­люции в России. Инвестиции в экономику России осуществлялись преимущественно за счет иностранных займов, носивших, как пра­вило, связанный характер (кредитовались, по сути, западные ком­пании). Банковская система все больше переходила в собственность западноевропейских финансовых «акул».

Самодержавное государство в процессе реформ 1856-1861 гг. оп­рометчиво поделилось денежной властью с коммерческими банка­ми и с западными кредиторами. Оно поделилось финансовыми пото­ками с зарубежным капиталом и с отечественными «фритредерами».

В ходе дальнейшей демократизации суда и печати Александр II поделился и частью политической власти, но в отличие от США это было связано не с переходом к политическому господству ориенти­рованных на внутренний рынок сил, а, напротив, с усилением про­западных кругов, враждебно настроенных и к самодержавию, и к развитию русского капитализма.

Александру II дали провести либеральные реформы. Когда по­тенциал «царя-освободителя» был в этом направлении исчерпан, его убили. Предварительно за границей «неожиданно» умер при ле­чении от простуды у «лучших» докторов любимый сын императо­ра, совершеннолетний молодой наследник русского престола, кото­

рый способен был стать сильным самодержцем. Далее произошла задержка с ликвидацией самодержавия в связи с тем, что Алексан­дру III удалось укрепить государственное управление и дать толчок развитию внутреннего рынка.

Исторической заслугой Александра III является то, что благо­даря проводимой его правительством протекционистской политике в России развернулось строительство металлургических, химиче­ских и машиностроительных заводов, составивших основу тяжелой промышленности страны. После 26 лет откладывания второй про­мышленной революции в России она была успешно проведена.

Государство усилило в тот период свою финансовую власть. В 1883-1884 гг. были приняты законы, поставившие коммерческие банки под контроль правительства. При Александре III снизили на­логи на крестьян и установили подати на более имущие слои, в том числе и освобожденные прежде от податей. Александр III ввел на­логообложение и на доходы от удельных имений, предназначенных для денежного содержания императорской фамилии. Но в конце кон­цов в расцвете сил император, гнувший руками подковы, «неожи­данно» тяжело заболевает и после продолжительной болезни с не­установленным диагнозом уходит из жизни.

Еще при жизни Александра III прозападная часть финансовой власти готовилась взять реванш за временное усиление российских финансов. Главным оружием борьбы с финансовой независимостью государств и с протекционистской политикой стало во второй поло­вине XIX в. навязывание идеи введения золотого стандарта, т. е. сво­бодного размена бумажных денег на золотые монеты. Пропаганда золотого стандарта строилась на описании преимуществ этой сис­темы: деньги становятся конвертируемыми на мировом рынке, на них можно беспрепятственно приобретать товары для импорта. При этом об отрицательных сторонах узкой ориентации денежной системы на обслуживание внешней торговли обычно умалчивалось.

Во второй половине XIX в. развитие промышленности в пере­довых странах достигло таких масштабов, когда разменных на зо­лото бумажных денег было недостаточно для обеспечения товарно- денежного обмена внутри страны. Поэтому все без исключения пе­редовые страны имели большое количество бумажных денежных единиц, не разменных на золото, даже в тех случаях, когда в стране принимались законы, предписывающие иметь определенное количе­ство бумажных денег, свободно обменивающихся на золотые монеты.

При Александре III сохранялось обеспечение бумажных денег серебром, хотя начиная с 1885 г. министры финансов России отвле­кали денежные средства для накопления золотых монет в казне. Тем самым интересы внутреннего рынка приносились в жертву идее конвертации рубля. В 1897 г. в Беловежской пуще Николай II подписал Манифест о введении в России золотого стандарта, пред­ставленный ему С. Ю. Витте. Переход на золотой рубль произвели таким образом, что при пересчете внешнего долга России в новые деньги он увеличился вдвое. Денежная масса страны в расчете на одного жителя сократилась в 2 раза по сравнению с уровнем, дос­тигнутым еще при крепостном праве. Прозападная литература на­зывает С. Ю. Витте за проведение подобной денежной реформы не иначе как «гениальным экономистом».

По-иному оценивали переход на золотой рубль те, кто писал о проблемах российской экономики, возникших в связи с резким со­кращением денежной массы в России и удвоением внешнего долга. Добровольное сжатие денежной массы ориентировало денежную систему на первоочередное обеспечение экспорта и импорта. Для промышленности и сельского хозяйства денег постоянно не хвата­ло. Чтобы решать проблемы инвестиций и государственных расхо­дов, правительство резко увеличило займы за рубежом, которые охотно давались под золотое обеспечение.

За весь XIX в. до 1897 г. в русскую промышленность было вложено 429 млн рублей иностранных инвестиций, а с 1897 г. по 1901 г. — 1043 млн рублей^[78]. Благодаря иностранным инвестициям и займам промышленный подъем в России продлился лишь до 1900 г. Затем настала пора «платить по счетам» за займы и иностран­ные инвестиции. В начале XX в. Россия ежегодно выплачивала ев­ропейским банкам 482 млн рублей золотом, т. е. почти половину сум­мы, полученной от них за период 1887-1901 гг.^[79]

Чтобы платить по внешним займам, нужно было наращивать экспорт зерна и других сырьевых товаров. Если принять вывоз до принятия золотого стандарта за единицу, то в 1902 г. он увеличился в 1,4 раза, а в 1903 г. почти в 1,6 раза. Гнет на крестьян усиливался, их принуждали отдавать зерно для экспорта различными способа­ми. В промышленности из-за нехватки денежных средств тоже была

высокая социальная напряженность. В конечном итоге в 1901 г. про­мышленный подъем сменился острым кризисом, перешедшим с 1903 г. в депрессию, продолжавшуюся до 1908—1909 гг. Крестьян­ская революция 1905 г. была спровоцирована политикой выкачива­ния зерна из России для уплаты внешних долгов и процентов по ним.

В феврале 1917 г. самодержавие было свергнуто. В отличие от буржуазных революций в Западной Европе, на смену просвещен­ной монархии в России не пришла национально-ориентированная буржуазия. Прозападное Временное правительство не выражало ин­тересы России. Это проявлялось в числе прочего и в том, что имен­но Временное правительство развалило денежно-кредитную систе­му страны. Правительство Ленина лишь добивало банки и денеж­ную систему в процессе перехода к военному коммунизму.

После отстранения В. И. Ленина от власти по болезни больше­вики создали национальную денежную систему заново. Благодаря этому во время НЭПа промышленность и транспорт были восста­новлены примерно за 6 лет. В 30-е гг. по мере решения задач рекон­струкции промышленности, механизации сельского хозяйства, раз­вития транспорта, торговли, укрепления армии и флота доверие к го­сударству и к его денежной системе возрастало.

Товарно-денежный обмен в СССР отменялся в периоды введе­ния карточной системы и ограничивался в иные периоды. Тем не менее, говорить об отсутствии товарно-денежного обмена в СССР после НЭПа нет оснований. Переход к пятилеткам и к годовому цен­трализованному планированию сопровождался определенным раз­витием денежно-кредитной системы. После НЭПа основным про­изводственным звеном в промышленности стали не тресты, а пред­приятия на самостоятельном балансе. Коммерческий кредит на осно­ве векселей заменили прямым банковским кредитом. Основной фор­мой финансирования капитальных вложений стало финансирова­ние из централизованных фондов и из бюджета. Десятки видов пла­тежей предприятий были заменены налогом с оборота и отчисле­ниями из прибыли. Финансовая самостоятельность промышленных предприятий в СССР была ограничена, но она существовала.

Товарно-денежные отношения действовали в сфере личного потребления. Да и промышленная продукция производственного назначения даже в годы войны отпускалась за деньги. В целом в СССР создали независимую от зарубежного капитала денежно-кре­дитную систему, и она позволяла решать проблемы промышленно­

го и социально-экономического развития. Особенно это проявилось в послевоенный период и в 50-60-х гг.

Денежных средств тогда хватало на развитие промышленности и сельского хозяйства. Огромные средства отвлекались на гонку воо­ружений, но осуществлялись и крупные социальные программы, фи­нансировались наука, здравоохранение, образование, физическая куль­тура и т. п. В розничной торговле товарооборот увеличивался за счет наращивания предложения в условиях стабильности цен и равнове­сия денежных доходов, запасов товаров и сбережений. Серьезные нарушения товарно-денежной сбалансированности начались с ли­берализации цен на рынке средств производства в связи с расшире­нием хозяйственной самостоятельности предприятий промышлен­ности и строительства по реформе 1965 г.

Первой жертвой перераспределения денежных ресурсов с по­мощью экономических реформ стало сельское хозяйство, в котором в 70-е гг. наблюдался застой из-за нехватки средств и материальных ресурсов для обновления технологий. В начале 80-х гг. приняли про­довольственную программу, по которой село получило дополни­тельные ресурсы. Сельское хозяйство возобновило развитие, но в 1987 г. начались уже более разрушительные, чем прежде, — ры­ночные реформы. В 1988 г. резко повысили оптовые цены на энер­гоносители и другую промышленную продукцию. С развитием эко­номики было покончено.

Либерализация цен в 1992 г. и гиперинфляция 1993 г. лишили денежных средств уже инициаторов необоснованного повышения цен в советское время в лице машиностроения, легкой промышлен­ности, строительства и всех других видов деятельности, работаю­щих на внутренний рынок. Правительство добилось сжатия денеж­ной массы путем:

а) невыполнения государственных функций по индексации дохо­дов и сбережений населения при сверхвысокой инфляции,

б) отказа от индексации оборотных средств предприятий,

в) затягивания на несколько лет переоценки основных фондов предприятий (это лишило их в эти годы амортизационных на­коплений),

г) допущения фактической долларизации денежного обращения и чрезмерной девальвации рубля,

д) организации спекуляции бюджетными денежными средствами.

Кредиты предприятиям составляли к объему ВВП: в 1991 г. — 30,8 %, в 1998 г. - 10,95 %, в 1999 г. - 9,35 %, в 2000 г. 10,81 %^[80]. Косвенно это свидетельствует об отсутствии экономического роста в 1999-2000 гг., поскольку еще не восстановлен докризисный уро­вень кредитования реального сектора. В 1991 г. еще сохранялось зна­чительное финансирование реального сектора экономики из цен­трализованных источников, предприятия имели и собственные средства — поэтому потребность в кредитах была не столь велика. Но даже к этому заниженному уровню кредитования Россия не при­близилась в период 1999-2000 гг. Затем наступил якобы период рос­та. Однако кредиты предприятиям и организациям в рублях оста­лись на уровне 10,7-16 % в 2005-2006 гг.^[81] Таким образом, о разви­тии денежно-кредитной системы России в последние 15 лет гово­рить не приходится.

7.4.