Экономика как наука и как искусство

Концептуальным воплощением вышеуказанной уста­новки стало разделение политической экономии на «науку» и «искусство». Намеченное еще И. Бентамом и Н. Сениором это разграничение было развито Д.С.

Наряду с наукой как «собранием истин», Милль выделил искус­ство как «набор правил поведения, руководство к действию»^[8].

Исторически экономика как искусство предшествовала экономике как науке. Еще во времена А. Смита политическая экономия понималась именно как искусство, что зафиксировано и в его собственном определении из Введения к IV книге «Богат­ства народов»: «Политическая экономия, рассматриваемая как отрасль знания, необходимая’ государственному деятелю или законодателю, ставит себе две различные задачи: во-первых, обеспечить народу обильный доход или средства существования или, точнее, обеспечить ему возможность добывать себе такой доход или средства существования; во-вторых, доставлять госу­дарству или обществу доход, достаточный для общественных потребностей. Она ставит себе целью обогащение, как народа, так и государя»^[9].

В эпоху Д.С. Милля теоретизация экономики как отрасли знания прошла только свой первый этап. Под политико-эконо­мической наукой Милль подразумевал рикардианскую теорию. Он квалифицировал ее как «абстрактную», ее единственно воз­можным методом называл «абстрактную спекуляцию», а наилуч­шим результатом - «абстрактную истину». Абстрактность поли­тической экономии как науки проистекала из того, что в сферу своего анализа она вовлекала только главные причины хозяйст­венного поведения людей, абстрагируясь от прочих, дестабили­зирующих (disturbing,в терминах Милля) причин. Соответствен­но он понимал, что для решения практических проблем получен­ных таким путем истин недостаточно.

тельства этого случая»^[10]. В «Системе логики» Милль предложил целый механизм взаимодействия науки и искусства: «Искусство ставит цель, которую нужно достичь, определяет эту цель и пе­редает ее науке. Наука ее принимает, рассматривает ее как явле­ние или факт, подлежащий изучению, а затем, разобрав причины и условия этого явления, отсылает его обратно искусству с тео­ремою относительно того сочетания обстоятельств и - в зависи­мости от того, находятся ли какие-либо из них в человеческой власти или нет, - объявляет цель достижимой или недостижимой. Таким образом, искусство дает одну первоначальную, большую посылку, утверждающую, что достижение данной цели жела­тельно. Наука предлагает искусству положение (полученное при помощи ряда индукций и дедукций), что совершение известных действий поведет к достижению поставленной цели. Из этих посылок искусство заключает, что совершение таких действий желательно; а раз оно находит их и возможными, оно превраща­ет теорему в правило или предписание»^[11].

При этом Милль подчеркивал, что с подобным взаимодейст­вием никакая отдельная наука не справится: «...хотя необходи­мым основанием любого искусства служит наука, отсюда не сле­дует, что всякий вид искусства согласуется с одной конкретной наукой. Предпосылкой каждого искусства служит не одна из на­ук, а наука в целом или, по крайней мере, ряд отдельных наук»^[12]. В более жесткой форме ту же мысль выражал один из лидеров последнего поколения британских классиков Дж. Кэрнс. Полити­ческую экономию он называл «гипотетической наукой», нейт­ральной в ценностном отношении и поэтому вообще не предна­значенной давать практические рекомендации: «...Найдется мало практических проблем, - указывал Кэрнс, - в которых не пред­ставлены иные аспекты, кроме чисто экономических, - политиче­ские, моральные, образовательные, художественные, - влияние которых может быть столь весомым, чтобы отклонить чашу весов от чисто экономических решений.

ждения, оставаясь нейтральной между противоборствующими социальными схемами»^[13].

Разграничение науки (фактически - абстрактной теории) и искусства политической экономии было важным ходом в поле­мике вокруг тогдашней ортодоксальной политико-экономиче­ской теории. Одна из главных претензий в адрес теории Рикардо состояла в том, что достаточно абстрактные положения этой теории служили основанием весьма конкретных, претендую­щих на универсальность экономико-политических выводов. В 1830-е годы эта проблема обсуждалась в рамках классической школы (Р. Джонс, Т. Мальтус), а в середине XIX в. - стимулиро­вала формирование исторической школы, бросившей вызов классической политэкономии в целом как эталону экономиче­ской науки. Отделяя науку от ее практического применения, Д.С. Милль и Кэрнс явно пытались отвести критику от теорети­ческого ядра рикардианства, пусть и ценой ослабления позиций в дискуссиях по вопросам экономической политики.

Однако такого оборонительного маневра оказалось недоста­точно, и последняя четверть XIX в. стала периодом первого круп­ного кризиса в истории экономической науки. Его явственным выражением был знаменитый «спор о методе». Вопреки распро­страненному мнению, в центре этого спора находился именно вопрос о взаимоотношении теории и практики, а вовсе не баналь­ная полемика об индукции и дедукции.

Часть критиков классической школы исходила из того, что политическая экономия - это наука, призванная определять путь социально-экономического развития страны, и потому она долж­на генерировать знание, соединяющее в себе объективное и нормативное начала. Так, К. Книс писал о политэкономии как «теории, которая делает предметом своего исследования... жизнь народов, где всякая частица будущего тесно спаяна со всем про­шлым», и потому «не может ограничиться простым φoτorpa-^, фическим воспроизведением того, что было, и того, что есть.

Большинство участников «спора о методе» приняли идею Д.С. Милля о неоднородности экономических знаний, в частно­

сти, наличии среди них как научных знаний о сущем, так и прак­тических знаний-рецептов. Исходя из этого, основные разногла­сия сконцентрировались вокруг вопросов о характере и соотно­шении разных видов знания, их значении для практики.

Лидер немецкой исторической школы Г. Шмоллер выделял два пути экономического познания: синтетический и аналитиче­ский, отмечая сильные и слабые стороны каждого и настаивая на их сочетании. По критерию объективности и надежности знания Шмоллер признавал приоритет аналитического пути: «разлагая явления на мелкие и мельчайшие составные части, он /человече­ский разум/ наблюдает последние, описывает, называет, класси­фицирует, приходит с помощью индукции и дедукции к объясне­нию причин, из которых проистекает каждое явление. Результа­ты этого методического, эмпирического изучения отдельных явлрний получаются одинаковыми для каждого исследователя, раз он употребляет правильные приемы изучения; здесь не существует уже никаких сомнений и колебаний»^[15].

Более того, он признавал, что «телеологический и синтетиче­ский путь познания и истолкования» «разных людей и в разное время приводил к различным результатам»^[16]. И тем не менее ана­литическому пути, которому прежде следовал Рикардо, а позже избрал К. Менгер, Шмоллер отводил вспомогательную роль, от­мечая, что его результаты - «не последние истины», поскольку «основываются на фикции постоянства данного культурного со­стояния». Приоритетным для Шмоллера был именно синтетиче­ский путь, ведущий к познанию эмпирических законов, которые характеризуют изменения хозяйственных форм, и так называе­мых «законов развития», которые вскрывают «причины, обусло­вливающие... порядок смены явлений». Общий вывод Шмоллера близок к позиции Книса: «изучение народного хозяйства... дела­ется наукой в собственном смысле слова, отделяясь в качестве самостоятельной части от этики», и на основе познания отдель­ных явлений «стремится давать предварительные образы целого, выставлять идеалы и практические учения»^[17].

Более радикальную позицию защищал один из лидеров бри­танской исторической школы У. Каннингэм. Как и Шмоллер, он противопоставлял два пути исследования: 1) от событий к их при­

чинам («выделять экономические явления и вести поиск условий, которые вызвали их к жизни») и 2) от причин к следствиям («выделить экономические причины и попытаться вывести из них необходимые следствия»)^[18].

Первый путь он ассоциировал с деятельностью экономиста- историка, задача которого собирать, изучать и осмысливать со­бытия в их целостности. Предметом таких исследований служат единичные явления, поэтому метод индукции к ним не применим, а их познание не ведет к установлению законов, основанных на причинно-следственных связях. Второй путь, присущий экономи­сту-теоретику, вообще не дает, согласно Каннингэму, знания о действительности, предоставляя лишь средства для ее познания. Свое воплощение он находит в «чистой экономике» («риге economics») - аналоге чистой логики или геометрии: «в то время как (чистая логика. - О.А.) исследует процесс мышления и клас­сифицирует его различные формы (чистая экономика. - О.А.) исследует процесс обмена и анализирует его различные формы». Прогресс чистой теории способен облегчить работу собственно экономиста-исследователя, но не пригоден для выявления при­чинно-следственных связей в экономических явлениях^[19]. Нако­нец, переход от знания фактов к практическому знанию Каннин­гэм связывал с введением в анализ этического начала, в частно­сти, представления об идеале: «мы можем исследовать пути осуществления идеала и тем самым быть практическими»^[20].

Таким образом, историческая школа отводила абстрактному теоретическому анализу не более чем служебную роль по отно­шению к эмпирическому изучению исторического опыта эконо­мической деятельности как основной задаче ученого-экономи­ста. При этом эмпирическое изучение экономики могло тракто­ваться весьма широко, с выходом на тенденции развития и даже стратегии социально-экономических реформ (Книс, ШмоллерХ или достаточно узко - как изучение исключительно фактов про­шлого и настоящего (Каннингэм). В первом случае практические функции возлагались на экономическую науку непосредственно, во втором случае предполагалось, что наука обеспечивает позна­ние сущего, оставляя практикам использовать полученное объе­

ктивное знание для осуществления должного - этически санкци­онированных целей и идеалов.

Оппоненты исторической школы в «споре о методе» отверга­ли подобное принижение роли теоретических абстракций в по­знании экономических явлений. Лидер австрийской школы К. Менгер так определял «отношение теоретических наук к пра­ктическим и обеих их к практике народного хозяйства»: «...теоре­тическое учение о народном хозяйстве имеет целью представить нам общую (родовую) сущность и общую (родовую) связь (зако­ны) народно-хозяйственных явлений, тогда как народно-хозяйст­венная политика и финансовая наука имеют задачей дать нам максимы, сообразно которым при данных обстоятельствах мож­но наилучше споспешествовать народному хозяйству и наиболее целесообразно устроить финансовое хозяйство. Практика же народного хозяйства состоит в применении публичною властью практических наук о народном хозяйстве соответственно особен­ным условиям отдельных стран и народов»^[21].

Смысл позиции Менгера проясняет его классификация экономических наук (рис. 1.1), в которой вслед за Д.С. Миллем он делил политическую экономию на теоретическую науку и на искусство и, кроме того, вычленил экономическую историю в отдельную ветвь «наук о хозяйстве». Стоит отметить два момен­та явно полемического характера. Первый состоит в том, что в противовес исторической школе, для которой экономическая история была неотъемлемой и, по существу, основной частью политической экономии, у Менгера она вообще не включена в состав политической экономии. Второй - в том, что из двух направлений «теоретической экономии» в приведенной выше характеристике взаимосвязи теории и практики теория предста­влена лишь одним, а именно: «точным», или абстрактно-теоре­тическим (его задача, по Менгеру, как раз и состоит в познании «общей сущности и общей связи /законов/ явлений»). Другому - «реалистически-эмпирическому» направлению теоретической экономии^[22] в этой схеме Менгера места вовсе не нашлось, несмо-

Рис. 1.1. Классификация экономических наук (по К. Менгеру)

Рис. 1.2. Структура политической экономии (по Л. Вальрасу)

тря на провозглашенное им «полноправие» обоих направ­лений^[23].

Другой лидер маржиналистской революции - Л. Вальрас раз­вивал во многом аналогичный подход. В его классификации эко­номических знаний (рис. 1.2) «точному направлению» Менгера

соответствовала «чистая политическая экономия»^[24]. В качестве двух других разделов экономической науки он выделял: приклад­ную политическую экономию, или искусство (в содержательном отношении имелась в виду «теория организации индустрии в рам­ках разделения труда»), и общественную экономию как мо­ральную (нормативную) науку о распределении общественного богатства^[25].

Вальрас признавал, что «чистая политическая экономия» имеет дело с «идеальным рынком» и «идеальными ценами, нахо­дящимися в строгом соотношении с идеальным спросом и пред­ложением», но выражал при этом убеждение в их практической значимости: «Истины чистой политической экономии дадут решение ... наименее ясных проблем прикладной политической экономии и общественной ЭКОНОМИИ»^[26].

Итак, важным аспектом «спора о методе» стало осозна­ние неоднородности экономического знания, что стимулировало интерес к его структуре и роли отдельных элементов, обеспечи­вающих связь между теорией и практикой. Участники «спора» разошлись в трактовке природы теоретических абстракций и соответственно их значения для практики. Представители исто­рической школы полагали, что у абстрактных теорий нет эмпи­рического содержания или сетовали на их нереалистичность, тогда как их оппоненты настаивали на том, что абстрагирова­ние - это единственный путь к постижению сущности явлений и получения истинного, строго научного знания. Соответственно сторонники исторической школы считали теоретические абст­ракции полезным, но вспомогательным средством познания,

а теоретики - лидеры маржинализма, напротив, рассматривали свои теории как основу других форм экономического знания и необходимой. предпосылкой успешного решения практических проблем.