§ 9. Развитие капиталистического мировоззрения

Таким образом, европейский капитализм был вызван отнюдь не увеличением народонаселения и не притоком благородных металлов; внешние причины его развития были скорее географического характера. В Индии и Китае, при чрезвычайно развитых внутренних сношениях, колоссальные издержки транспорта ложились тяжелым бременем на тот слой, который был бы способен вырабатывать торговую прибыль и создать капиталистическую систему на базе торгового капитала; в то же время центральный характер Средиземного моря и удобства речных сообщений от него благоприятствовал последнему. Но не следует переоценивать значения этого элемента. Культура античного мира была определенно культурой прибрежных местностей. Мореплавание по Средиземному морю предоставляло большие удобства (в противоположность китайским водам с их тайфунами) и однако там в то время не возникло капитализма.

В основе всякой этики и вытекающих из нее хозяйственных отношений всегда лежит известная традиционность — святость предания, сохранение способов ведения торговли и хозяйства в том виде, в каком они перешли к нам от праотцов. Эта особенность глубоко сохраняется и в наши дни. Еще несколько десятков лет тому назад было бы совершенно напрасной тратой увеличивать вдвое плату силезскому рабочему, нанятому за «аккордное» вознаграждение выкосить кусок луга с целью повысить его работоспособность; он просто стал бы работать вполсилы, ибо и так мог бы заработать вдвое больше. Эта неспособность и нежелание отказаться от рутины есть основа всякой традиции. Присущая человеку склонность к рутине может быть усилена еще двумя обстоятельствами: прежде всего с соблюдением традиций могут быть связаны материальные интересы; когда в Китае попытались направить транспорт товаров по другим путям и перейти к устройству более рациональных его средств, это создало угрозу интересам целого класса чиновников, получавших в связи с прежней системой известные побочные доходы. Нечто подобное имело место и в средневековой Европе, а также в новейшее время при проведении железных дорог.

Склонность держаться рутины не может быть побеждена одним стремлением к наживе. Было бы ребячеством думать, что наша рационалистическая и капиталистическая эпоха отличается более сильным стремлением к наживе, чем другие эпохи. Представители современного капитализма не больше горят желанием получить прибыль, нежели прежние торговцы Востока; и как раз необузданное ничем стремление к наживе само по себе приводило зачастую к хозяйственно иррациональным результатам: люди, подобные Кортесу и Писарро81, никогда не помышляли о рациональном хозяйстве.

Если, таким образом, стремление к наживе универсально, то, спрашивается, при каких именно условиях оно может создать рациональные хозяйственные последствия в виде капиталистических предприятий.

Первоначально стремление к наживе сталкивалось с двумя, тесно друг с другом связанными препятствиями: с одной стороны, здесь влияет, так сказать, внутренняя моральа именно подчинение домашним традициям и пиетет по отношению к членам своей семьи, рода и племени, что препятствовало возможности беззастенчивой наживы в кругу лиц, связанных известными узами; с другой стороны, — внешняя мораль, а именно беззастенчивость в средствах получения торговой прибыли вне этого круга, во внешнем обмене, где каждый чужеземец рассматривался как враг, по отношению к которому не обязательны никакие этические рамки. Устранение этих препятствий начинается с тех пор, как в таких традиционных союзах по чьей-либо инициативе возбуждается вопрос о взаимных расчетах и прежние патриархальные отношения нарушаются. Как только в ка- ком-нибудь семейном союзе начинаются взаимные расчеты, появляются возражения против общего ведения хозяйства244, — исчезает наивная патриархальность, а вместе с ней и препятствие к наживе. Такую картину мы наблюдаем главным образом в Европе. При этом, одновременно с проникновением духа наживы во внутреннее хозяйство, замечается стремление до известной степени ограничить безу- держное стремление к прибыли. Результатом является регулированное хозяйство с известным простором для стремления к наживе.

В отдельных местах развитие шло различными путями. В Вавилоне и Китае не ставилось других объективных пределов стремлению к наживе, кроме норм, устанавливавшихся внутри рода, в котором хозяйство велось на коммунистических или общинных началах. Несмотря на это, там не развился современный капитализм. В Индии границы в способах извлечения дохода устанавливались только для двух высших слоев — брахманов и раджпутов82; члены этих каст не могли заниматься некоторыми профессиями. Брахман, правда, мог быть харчевником, так как только у него были чистые руки; но, подобно раджпуту, он был бы исключен из касты, если бы ему вздумалось давать деньги в рост. Наоборот, последнее вполне разрешалось касте купцов и в их операциях мы наблюдаем невиданную нигде более беззастенчивость. Наконец, древний мир знал лишь законное ограничение процентов и только положение «caveat emptor» характеризует вполне всю римскую хозяйственную мораль. Однако и здесь не развился современный капитализм.

В результате мы приходим к удивительному выводу: зародыши современного капитализма надо искать не в культурах Востока и античного мира, но как раз в тех странах, где официально господствовали явно враждебные ему теории. Хозяйственная этика, проповедовавшаяся церковью, выражается в следующем, как предполагают, перенятом, от ариан83 суждении о купце: «Homo mercator vix aut numquam potest Deo placere»245 («Купец может действовать безупречно, но не может быть угодным Богу»). Такое воззрение сохраняло силу до XV в., когда, наконец, впервые во Франции, стало смягчаться под влиянием изменения условий хозяйственной жизни. Глубоко отрицательное отношение католической и за нею лютеранской этики ко всякому капиталистическому начинанию объясняется главным образом страхом перед безличностью создаваемых капиталистическим хозяйством отношений. Эта безличность мешает церкви этически влиять на людские отношения. Отношения между господином и рабом могут быть непосредственно уре- гулированы этикой; но чрезвычайно трудно, если просто не невозможно, этически влиять на отношения между залогопринимателем и имуществом, обеспечивающим ипотеку, или между индоссаторами на векселях246. Результатом такого воззрения церкви было то, что средневековая хозяйственная этика основывалась на правиле iustum pretium, т. е. справедливой цены и отсутствия свободной конкуренции, она требовала для каждого человека права на существование.

Виновниками разрыва этого круга понятий отнюдь не могут считаться евреи, как полагает Зомбарт247. Социальное положение евреев в средние века можно сравнить с положением одной из индийских каст, которая бы жила во вне- кастовом строе; это было племя париев. Есть, однако, различие: по индийским верованиям кастовый порядок распространялся и на будущую жизнь; отдельная личность могла достигнуть рая лишь путем последовательного переселения души, в зависимости от заслуг человека, но такие перерождения совершались в рамках кастового устройства. Последнее было вечно и тот, кто отважился бы выйти из касты, становился бы отверженным, попадал в ад, заключался во внутренности собаки... В противоположность этому еврейская вера говорит о том, что наступит время, когда роли изменятся: в настоящем евреи являются париями или в наказание за грехи отцов, как говорит Исайя84, или для спасения мира: такова была предпосылка для влияния Иисуса Назарянина; из такого положения их должна была вывести социальная революция. В средние века евреи являлись пришлым народом (Gastvolk): они стояли вне гражданского общества и не могли быть членами городских союзов, так как не принимали участия в таинстве евхаристии86 и не могли принадлежать к conjuratio [обязавшийся клятвой, принесший присягу]. Они были, правда, не единственными гостями: кроме них таковыми были, например, «кагорцы» — христианские купцы, которые, ведя денежную торговлю, занимали то же положение, находились под охраной князей и платили за право заниматься этой торговлей Определенные налоги. Но евреи решительным образом отличалчсь от гостей-христиан тем, что не могли поддерживать с христианами commercium [сексуальная, половая связь] и вступать с ними в соппиЬіит[брак]. В противо- положность евреям, избегавшим вкушать пищу у христиан из опасения, что последними не будут соблюдены предписания их закона, христиане вначале без всяких колебаний пользовались еврейским гостеприимством. При первых вспышках средневекового антисемитизма церковь стала призывать христиан не унижать своего достоинства и не вести знакомства с евреями, которые со своей стороны гнушались гостеприимством христиан. Connubium с христианами был совершенно немыслим со времен Бздры и Неемии86. Дальнейшей причиной бесправного положения евреев было то, что хотя были евреи-ремесленники, даже евреи-рыцари (в Сирии), однако евреи-крестьяне встречались лишь в виде исключения, так как занятие сельским хозяйством было трудно совместимо с соблюдением всех еврейских религиозных обрядов. Именно эти обрядово-религиозные соображения привели к тому, что вся хозяйственная деятельность евреев была направлена на торговлю и по преимуществу на торговлю деньгами248. Признаком набожности еврея считалось знание им закона, а основательное изучение его легче всего можно было соединить с торговлей деньгами. К этому присоединилось еще и то обстоятельство, что, в виду запрещения церковью ростовщичества, христиане не могли заниматься торговлей деньгами; однако, она была необходима, и ею занялись евреи, не подчинявшиеся законам христианской церкви. Наконец, еврейство сохранило первоначально общий для всех дуализм внутренней и внешней морали в том отношении, что с иноверца разрешалось брать проценты. Этот дуализм позволил евреям заняться экономически-иррациональными предприятиями, как, например, откупами и всякого рода финансированием государства. В течение нескольких столетий евреи достигли в этих областях такого искусства, что их специально повсюду приглашали и зазывали. Но то был капитализм париев, а не рациональный капитализм, как он впоследствии установился в Европе; поэтому среди крупных предпринимателей, творцов современной хозяйственной организации, почти нет евреев; это был христианский тип, оказавшийся возможным только на почве христианского общества. Фабрикант- еврей — это чисто современное явление. Евреи не могли принимать участие в возникновении рационального капитализма уже по одному тому, что не состояли в цехах. Но даже и там, где цеховое устройство им не препятствовало, они не проявили деятельности в этом направлении, как, например, в Польше, где к их услугам был многочисленный пролетариат, который они могли организовать в качестве фабрикантов и давая работу на дом. Наконец, как показывает Талмуд, национальная еврейская этика глубоко традиционна. Набожный еврей так же боится всяких новшеств, как и представитель дикого народа, опасающийся за это мести таинственных сил.

Однако, иудейство имело важное значение для современного рационального капитализма постольку, поскольку оно передало христианству свое отрицательное отношение к магии. За исключением иудейства, христианства и двух или трех восточных сект (из коих одна находится в Японии), нет ни одной религии с ясно выраженным отрицательным отношением к магии. Это объясняется, по-види- мому, следующим образом: придя в Ханаан, израильтяне нашли там поклонение богу земледелия, Ваалу, в то время как их Иегова87 был богом землетрясений, вулканов и моровой язвы. Борьба между этими религиями закончилась победой израильтян, они изгнали поклонявшихся плодородию жрецов Ваала и заклеймили эту религию печатью низости и безбожия. Подготовив христианство и придав ему характер свободной от магии религии, иудейство оказало тем самым огромное влияние на историю хозяйственной жизни; ибо магия, господствующая повсюду вне сферы влияния христианства, является одним из главных препятствий для рационального развития хозяйства. Магия равносильна рутине в области техники и экономики. Когда в Китае стали строить фабрики и проводить железные дороги, возник конфликт с геомантией: во имя ее требовалась неприкосновенность определенных гор, лесов, рек, могильных курганов для того, чтобы не возбудить неудовольствия духов249. Такое же значение в судьбах капитализма имел в Индии ее кастовый строй: каждое техническое нововведение, применяемое индийцем, ведет к исключению его из высшей касты с переводом в низшую. При вере в переселение душ это означает, что он может очиститься от греха только при следующем рождении и это вряд ли его может удовлетворить. К этому присоединяется еще то обстоятельство, что каждая каста оскверняет другую. При таком положении вещей, когда один рабочий не может принять от другого даже сосуда с водой, они, конечно, не могут совместно работать в одном фабричном предприятии. Лишь в последнее время после почти столетнего владычества англичан удалось побороть этот предрассудок. Но из хозяйственной группа, действия которой были связаны подобными суевериями, капитализм, конечно, не мог возникнуть.

Во все времена к уничтожению магии и суеверий и к ра- ционализированию образа жизни приводило только одно средство — великое рациональное пророчество. Конечно, далеко не всякое пророчество разрушает силу суеверий. Однако, может случиться, что пророку, заставившему путем чудес и других средств уверовать в себя, удастся разрушить перешедшие от предков священные заветы. Такие пророчества освободили мир от тьмы суеверий и тем самым заложили основание современной науки, техники и капитализма. В Китае не создалось такого движения; раздававшиеся там пророчества, например, JIao-цзы и Дао цзин88, приходили извне. Индия знала религию избавления: в противоположность Китаю здесь появились великие пророчества. Но то были проповеди, дававшие лишь примеры религиозного совершенства; таков, например, типичный индийский пророк, Будда; являя образец праведной жизни, ведущей к избавлению, он не объявлял себя посланником бога и не предписывал обязательных правил для земной жизни, но лишь одним своим примером показывал, как должен жить тот, кто своей целью ставит спасение. Не каждый, однако, ставит себе целью спасение и переход после смерти в нирвану; лишь истинные философы могут принять стоическое решение отказаться от этой жизни, исчезнуть из нее в силу отвращения к ней. В результате пророчества в Индии приобрели значение только для интеллектуально развитых слоев. Последователи Будды стали лесными жителями и неимущими монахами. Для массы же утверждение буддийской религии имело совсем иное значение — оно открыло возможность поклонения святым. Появились святые, считавшиеся чудотворцами, которых всячески ублажали, в надежде заслужить через них переход, путем следующих рождений, в высшую касту, достигнуть богатства, долголетия ит. п., т. е. благ земной жизни. Таким образом, буддизм в его чистом виде сохранился в сравнительно небольшом слое монахов. Для мирян не существовало никаких моральных правил, в соответствии с которыми они должны были бы устраивать свою жизнь. Правда, у буддизма были и свои «заповеди», но в отличие от еврейских они не были обязательными требованиями, а только советами. Особенное значение придавалось буддийской религией оказанию материальной поддержки монахам. Естественно, что такая религия была не в силах разрушить магию; скорее она способна была породить еще новые ее проявления.

Полную противоположность индийской аскетической религии избавления с ее ничтожным влиянием на массы представляют собой иудейство и христианство, которые с самого начала была плебейскими религиями и всегда стремились остаться таковыми. Борьба древней церкви против гностиков89 знаменует собой не что иное, как знакомую всем религиям Востока борьбу против интеллектуальной аристократии с целью помешать ей захватить в свои руки руководство церковью. Эта борьба очень содействовала укреплению влияния христианства на массы и именно в том отношении, что магизм в массах был подавлен, насколько это вообще осуществимо. Уничтожить его вполне не удалось и до наших дней; однако, колдовство стало считаться чем-то нечестивым, дьявольским. Зачатки такого отношения к магии мы находим еще в ветхозаветной этике. Она в свою очередь близка к воззрениям, лежащим в основе собрания изречений и так называемых пророчеств текстов египтян. Но самые строгие предписания египетской этики не могли уничтожить обычая класть на сердце покойника скарабея90, чтобы он помог умершему обмануть судью мертвых, утаить от него грехи и таким образом дать умершему проникнуть в рай. Иудейская этика не знает таких софистических обходов. Неизвестны они и христианству. Правда, в евхаристии магия была возведена в таинство, однако и оно не давало в руки верующего средства обмануть высший суд, как то было в религии Египта. При оценке влияния какой-либо религии на жизнь надо прежде всего строго проводить различие между ее официальным учением и тем, как оно, подчас вопреки всему его духу, преломляется в действительности и главным образом во взгляде на настоящую и будущую жизнь. Далее, нельзя упускать из виду различия между высшей религиозностью духовно развитых последователей и религиозностью широких масс. Высшая религиозность играет для обыденной жизни роль идеала: ее строгие требования не обязательны для повседневной этики. Соотношения между этими двумя видами религиозности в отдельных религиях складываются различно. В католицизме требования высшей религиозности не включаются в круг обязательных для мирянина религиозных предписаний (praecepta), но преподносится ему как consilia evangelic^ [советы, заветы евангелия]. Христианином в полном смысле слова является только монах; от мирянина не требуется полного подражания ему и лишь часть добродетелей объявляется обязательной и для повседневной жизни. Выгода такой уступки состояла в том, что этика не оказалась совершенно оторванной от жизни, как то было в буддизме. В то же время лица с высшей религиозностью могли осуществлять ее требования, удалясь от мира и образуя особые монашеские общины.

Это явление отнюдь не свойственно исключительно христианству; оно часто встречается в истории религий, и наиболее яркой его формой является аскетизм. Аскетизм означает твердое проведение в жизнь определенного строгого уклада. На примере Тибета мы видим, к каким грандиозным результатам приводит широкая и последовательная практика аскетизма. Эта страна самой природой была, казалось, осуждена навеки оставаться пустыней. Однако, община безбрачных аскетов создала в Лхасе91 колоссальные памятники архитектуры и пропитала страну религиозным учением буддизма. Аналогичное явление наблюдаем мы и в средневековой Европе. Монах является первым рационально живущим человеком той эпохи, методически и сознательно стремящимся к одной цели — блаженной жизни за гробом. Только для него звучали колокола, только для него день делился на часы молитвы. Хозяйство монастырских общіхН было рациональным хозяйством. В начале средних веков из монахов набирались даже чиновники: власть дожей в Венеции пала, когда спор из-за инвеституры92 лишил их возможности использовать духовенство для своих заокеанских предприятий. Однако, сознательно-последова- тельный образ жизни ограничивался только монашеством. Францисканцы, путем учреждения ордена терциариев93, пытались было распространить его и на мирян. Но все их попытки разбились об церковный институт покаяния в грехах. С помощью исповеди и церковного покаяния церковь повелевала всей средневековой Европой. Однако, возможность легко очиститься от грехов путем исповеди и налагаемого церковью покаяния притупляла у человека эпохи средних веков сознание своей виновности и греховности. Таким образом единство и строгость методического уклада жизни фактически разрушились. Великолепно зная людей, церковь, конечно, не рассчитывала на возможность из каждого человека сделать этически законченную личность; она была совершенно уверена, что, несмотря на все увещевания при исповеди и на самую строгую эпитимию94, этические принципы будут вновь нарушаться. Иначе говоря, она расточала свою благодать, не разбирая правых и виноватых. С этой системой решительно порвала Реформация. Лютеранская церковь прежде всего Отменила consilia evangelica, что ознаменовало собой уничтожение дуализма в этике, различения между обязательной для всех моралью и моралью немногих избранных. Вместе с этим пал и уходящий из мира аскетизм. Глубоко религиозные натуры, прежде бежавшие спасаться в монастыри, теперь должны были выполнять все заповеди в миру. Для такого мирского аскетизма протестантство создало новые соответственные правила: безбрачие не обязательно — брак ведь является просто институтом рационального воспроизведения потомства. Бедность не является необходимым условием; однако и богатство — только как средство к беззаботной жизни — также не рекомендуется. Весьма удачно Себастьян Франк95 характеризовал смысл Реформации в следующих словах: «ты думаешь, что убежал от монастыря — нет, теперь каждый всю свою жизнь должен быть монахом». Влияние этого перерожденного понятия об аскетизме в классических странах протестантски-аскетическлх вероучений можно проследить и до наших дней. Оно особенно заметно в религиозных сектах Америки. Несмотря на уже состоявшееся тогда отделение церкви от государства, там еще 15—20 лет тому назад каждого банкира, врача и т. п., желавших поселить- ся и работать в той или другой местности, захваченной указанными выше учениями, настойчиво допрашивали, к какой религиозной общине или секте он принадлежит. От характера полученных ответов зависел радушный или холодный прием. Дело в том, что принятие в ту или иную секту предписывало строгое испытание каждого с этической стороны, и при таких условиях принадлежность к секте, не делающей разницы между внутренней и внешней моралью, служило гарантией честности и добросовестности в деловых отношениях; и это обеспечивало успех. Отсюда поговорка — «Honesty is the best politic» («Честность лучшая политика»); отсюда же проистекает и выражение, которое так любят повторять квакеры, баптисты и методисты96: «бог благословляет своих: безбожники сами ни на йоту друг другу не верят; по каждому серьезному делу они сами обращаются к нам; набожность — самый верный путь к богатству». Это вовсе не ханжество, не лицемерие; это просто слияние в представлении человека религиозности с ее последствиями, первоначально ей совершенно чуждыми и вовсе не имевшимися ею в виду. Однако, богатство, приобретенное даже как плод строгой религиозности, не спасает от той дилеммы, которая всегда вставала перед средневековыми монастырями: богатство религиозного цеха приводило к внутреннему упадку его членов; приходилось изыскивать меры для борьбы с последним и т. д. Кальвинизм пытался избежать этого, представляя человека не собственником, но лишь управляющим теми благами, которые послал ему Бог. С одной стороны, порицая наслаждение, а с другой — не разрешая отрекаться от мира, он религиозной задачей каждого человека считал сознательное подчинение себе внешних условий. Из этого мировоззрения возникло наше современное понятие «призвания» (Beruf)» слово, известное только тем языкам, на которое оказал влияние протестантский перевод Библии250. Это понятие дает оценку рационально поставленному капиталистическому предпринимательству, как угодному богу делу. Именно в этом-то и заключался корень расхождения между пуританами и Стюартами. Те и другие эволюционировали к капитализму. Но пуританину еврей внушал отвращение, такое же, как и фавориты двора, по той причине, что он, как и те, занимался нерациональными, «недозволенными» предприятиями, например, ростов- щичеством на военные цели, откупами податей, арендой должностей и т. д.251

Такое понимание «призвания», с одной стороны, совершенно успокаивало совесть предпринимателя, с другой — побуждало рабочих к труду; при этом в качестве награды за исполнение своего призвания рабочими (иными словами — за согласие их подвергаться в капиталистических предприятиях самой безудержной эксплуатации) последним обещалось ни больше, ни меньше, как вечное блаженство — награда, которая в то время церковной дисциплины, державшей общественную и даже частную жизнь человека в полном порабощении, конечно, представляла совершенно другую ценность, чем сейчас. Церковная дисциплина существовала и в католической и в лютеранской церквях; но только в протестантских аскетических общинах допущение к причастию обусловливалось нравственной безупречностью. Последняя, в свою очередь, отождествлялась с деловой честностью: о самом содержании веры не поднималось вопроса. Такой могущественной, бессознательно утонченной организации для обуздания представителей капитализма не было ни в какой другой церкви или религии, и по сравнению с ней слабеет все, что сделано для развития капитализма Возрождением. Его художники, занимавшиеся и техническими проблемами, были первоклассными экспериментаторами. С искусства и горного дела эксперимент был перенесен и в науку. Однако, несмотря на все то влияние, которое оказало Возрождение, как миросозерцание, на политику государей, — оно отнюдь не наложило такого глубокого отпечатка на человеческую душу, как нововведения Реформации. Почти все крупные научные открытия XVI и ХУЛ вв. были сделаны на почве католицизма. Коперник был католик, и как Лютер, так и Меланхтон97 не признали его открытий. Вообще отнюдь нельзя отождествлять прогресс науки с протестантством. Правда, католическая церковь зачастую препятствовала развитию науки; однако и аскетические секты в протестантизме не признавали чистой науки — интересовались знанием лишь постольку, поскольку оно содействовало удовлетворению повседневных потреб- ностей: стремление направить науку на использование технических и экономических задач было специально свойственно протестантизму252.

Этот религиозный корень современной экономической жизни уже отмер. Теперь понятие «призвания» представляет собой в мире caput mortuum [мертвая голова]. Аскетическая религиозность сменилась пессимистическим, отнюдь не аскетическим мировоззрением, как оно представлено в басне Мандевилля98 о плечах: грехи и пороки отдельных лиц при известных обстоятельствах могут послужить всеобщему благу. Оптимизм «просвещения», доказывавший всеобщую гармонию интересов, отбросив самым решительным образом все остатки протестантского религиозного пафоса, заимствовал от протестантского аскетизма его взгляды на хозяйство; он именно руководил деятельностью правителей, государственных людей и писателей конца XVIII и начала XIX вв. Хозяйственная этика, возникшая на почве аскетического идеала, лишилась теперь своего религиозного обоснования. Если бы рабочий класс не утерял веру в вечное блаженство — возможно, что он и по сей час был бы доволен своим жребием. Но надежда на награды в будущем пала и на первый план выдвинулись всё возрастающие противоречия интересов. Здесь кончается эпоха раннего капитализма и начинается железный век XIX столетия.