Византизм - общественный идеал в философии К. Н. Леонтьева

Философско-исторические идеи Данилевского оказали огромное влияние на творчество К. Н. Леонтьева (1831—1891): идея о том, что культуры переживают те же стадии развития, что и биологиче­ский организм, была им воспринята и оригинально развита.

Каковы основные принципы философии истории Леонтье­ва? Его понимание истории основано на «совместимости» есте­ственно-научного и гуманитарного знания, его органическая те­ория развития связывает воедино природу, человека и культуру: «Нелепо оставаясь реалистом в геологии, физике, ботанике, вне­запно перерождаться на пороге социологии. Принципы, господ­ствующие в природе, сохраняются и проявляют себя и в челове­ческой истории». В знаменитой работе «Византизм и славянство» Леонтьев отмечает, что законы развития и падения государств... в общих чертах однородны не только с законами органического мира, но и вообще с законами возникновения, существования и гибели всего того сущего, что нам доступно.

Необходимо сказать, что выдвинутый Леонтьевым принцип цикличности развития находился в прямом противоречии с по­пулярными в его время концепциями линейного прогресса, мно­гие из которых, особенно позитивистская и марксистская, бы­стро и прочно вошли в массовое сознание. В этих концепциях социальное развитие понималось как прогресс, т. е. как посту­пательное движение общества по пути достижения материально­го благополучия, всеобщего гражданского равенства и демокра­тических свобод, цель прогресса — счастье всего человечества. Леонтьев называет это «эгалитарный», уравнивающий прогресс. Эгалитарные идеи легко становятся теоретическим оружием тех, кто стремится к ниспровержению государственных, религиозно­церковных и социальных устоев, еще способных самосохранить- ся.

Леонтьев отрицал значение для развития культуры националь­ного движения, борьбы за самоопределение и равенство наций. В статье «Племенная политика как орудие всемирной револю­ции» он доказывал, что освобождение наций и национальное самоопределение приводит к равенству, обесцвечиванию, утрате духовности и оригинальности. «Племенная политика, — говорил он, — одно из самых страшных самообольщений XIX века». Он признавал необходимость насилия и деспотизма в русской исто­рии. «По пристрастию сердца к России, я часто думаю, что все эти мерзкие личные пороки наши полезны в культурном отно­шении, ибо они вызывают потребность деспотизма, неравноправ­ности и резкой дисциплины, духовной и физической, эти пороки делают нас малоспособными к той буржуазно-либеральной циви­лизации, которая до сих пор еще так крепко держится в Европе». Мечта о том, что Россия не пойдет по европейскому пути, что она каким-то образом свернет на другой путь, дав возможность «бушующему и гремящему поезду Запада промчаться мимо нас к неизбежной бездне социальной анархии»^[286], долгое время теши­ла К. Леонтьева, но к концу жизни он понял ее несбыточность. В последний период жизни Леонтьева стали одолевать сомнения как в особом призвании России, которое, согласно его учению.

состоит в том, чтобы на основе византизма найти такие формы общественной жизни и такой общественный строй, которые по­могут ей сохранить свою самобытность и тем самым будут спо­собствовать развитию ее многоцветия инаковости, так и в пер­спективах развитию европейской цивилизации.

Но именно в предсказании негативного будущего заключа­ется позитивная сторона историософии Леонтьева, ему дей­ствительно удалось предсказать многое из будущего развития России. Он предвидел, что эгалитарный прогресс XIX века при­ведет к «глубокому перерождению человеческих обществ на со­вершенно новых и вовсе уже не либеральных, а напротив того, крайне стеснительных и принудительных начал. Быть может, явится рабство, в новой форме, в виде жесточайшего подчине­ния лиц мелким и крупным общинам, а общин — государству»^[287]. Он предвидел, что результатом такого прогресса будет превра­щение человечества в аморфную, атомизированную массу. Это нашло полное подтверждение в XX веке. Еще до Д. С. Мереж­ковского он предчувствовал триумф «грядущего хама», до со­циологов Франкфуртской школы и Ортеги-и-Гассета предсказал наступление эпохи «массового человека» в качестве продукта «массовой» культуры. Леонтьев предчувствовал скорое наступле­ние революции, хотя не верил, что она принесет России какое- то благо. «Какие бы революции не происходили в обществе, какие бы реформы не делали правительства — все останется; но является в других сочетаниях сил и перевеса, больше ниче­го... Даже и рабство никогда не уничтожалось вполне и не толь­ко не уничтожится, но, вероятно, вскоре возвратится к новым и, вероятно, более прочным основам»^[288].

К. Леонтьев говорил о неотвратимости социализма, но он в со­циализм не верил и считал, что порядки в социалистическом об­ществе «будут несравненно стеснительнее наших, даже страшнее». Он считал, что социалисты, которые сегодня восстают против не­благоприятных форм и приемов охранения, сами придут к потреб­ности охранительных теорий. «Им нужен будет страх, нужна бу­дет дисциплина, им понадобятся предания покорности, привычка к повиновению; народы, удачно экономическую жизнь свою пе­ресоздавшие, но ни в чем на земле все-таки не удовлетворимые, воспылают тогда жаром к мистическим учениям». Приводя это высказывание Леонтьева, Бердяев добавляет: «В этих словах есть настоящее пророчество. Для России оно сбылось». «Социализм (т. е. глубокий и отчасти насильственный экономический и быто­вой переворот) теперь, видимо, неотвратим», и далее: «Социализм, понятый, как следует, есть ни что иное, как новый феодализм... в смысле глубокой неравноправности классов и групп»^[289]. Он спра­ведливо считал, что новые формы организации общества, кото­рые возникнут, будут очень суровыми и тяжелыми: новую куль­туру «замесят люди столь близкого уже XX в. никак не на сахаре и розовой воде равномерной свободы и гуманности, а на чем-то ином, даже страшном для непривычных»^[290].

Таким образом, Леонтьев предрекал неизбежность социаль­ной революции и в Европе и в России, хотя и считал осущест­вление ее социальных утопий противоречащим природе человека. Для мыслителя, воодушевленного идеалом византизма, сама идея «земного рая», от кого бы она не исходила (от верующих или не­верующих), кажется кощунственной и неэстетичной. Он не при­емлет демократических идей как в их либеральном, так и тем более в социалистическом выражении. Глупо и стыдно людям, уважающим реализм, верить в такую нереальную вещь, как все­общее человеческое счастье, поклоняться ортодоксии прогресса и идеалу рая на земле. В связи с этим Бердяев ставит в заслугу Леонтьеву то, что он одним из первых открыл духовную буржу­азность утопического идеала социализма, однако в действитель­ности «социальный идеал самого Леонтьева есть большая утопия, чем социализм».

Опираясь на понятие культурно-исторических типов, Леон­тьев разработал идею византизма, которая слагается из несколь­ких частных идей: религиозных, государственных, нравствен­ных, философских, художественных: византизм в государстве означает самодержавие; в религии он означает христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церк­вей, от ересей и расколов; в нравственном мире византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия земной личности человеческой, ко­торое, по мнению Леонтьева, внесено в историю германским феодализмом; византийскому нравственному идеалу, напротив, свойственна наклонность к разочарованию во всем земном — в счастье, в устойчивости собственной чистоты, в способности к полному нравственному совершенству здесь, на земле. Ви­зантизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов. Важнейший вывод, к кото­рому приходит Леонтьев, что идея византизма есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества, в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства. Византизм в России проявляется, как считает Леонтьев, в трех вещах: византийское православие, родовое и безграничное са­модержавие и сельский поземельный мир, и не только. «Визан­тийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество... Византизм дал нам силу... в борьбе с Польшей, со шведами, с Францией... Турцией. Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы... будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы...»^[291]. «Византийский дух, византий­ские начала и влияния, как сложная ткань нервной системы, проникают насквозь весь Великорусский организм».

К. Н. Леонтьев выступал за деспотизм и самодержавие визан­тийского типа. Он считал, что с помощью сильной и деспоти­ческой власти необходимо провести реформы, которые спасут Россию от надвигающейся революции: «Надо хоть немножко подморозить Россию, чтобы она не “гнила”, — говорил он. Осно­вополагающими началами византийского типа культуры являются самодержавие как принцип организации государственной жизни и православие как источник единства духовной жизни и нрав­ственно религиозного опыта. Свой общественный идеал он сфор­мулировал следующим образом: государство должно быть пестро сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно, вообще сурово, иногда до жестокости; церковь должна быть независимее нынешней, иерархия должна быть смелее, властнее, сосредото­ченней; быт должен быть поэтичен, разнообразен в националь­ном, обособленном от Запада единстве; законы, принципы вла­сти должны быть строже; люди должны стараться быть лично до­брее — одно уравновесит другое; наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе. Примечательно в этом пла­не его социокультурное понимание сущности государства: «Госу­дарство держится не одной свободой и не одними стеснениями и строгостью, а неуловимой пока еще для социальной науки гар­монией между дисциплиной веры, власти, законов, преданий... обычаев, с одной стороны, а с другой, — той реальной свободы лица, которая возможна даже при существовании пытки»^[292].

Как и О. Шпенглер, К. Н. Леонтьев различает культуру и ци­вилизацию. Культура представляет собой живой организм чело­веческого общежития, тогда как цивилизация есть ее материали­зовавшийся застывший продукт. Культура индивидуальна и не­повторима, как неповторима жизнь каждого человека, тогда как продукты цивилизации могут быть перенесены и трансплантиро­ваны в иную культуру. Однако их материализация свидетельствует о конце или приближении конца породившей их культуры.

Государство совмещает в себе признаки культуры и цивилиза­ции: с одной стороны, оно, как дерево, которое достигает своего полного роста, цвета и плодоношения, повинуясь некоему та­инственному, не зависящему от него деспотическому повелению вложенной в него идеи; с другой стороны, оно есть полусозна­тельно созданная людьми машина, которая заставляет их служить себе, используя их в качестве колес, рычагов, винтов, и в ко­нечном счете эта машина формирует людей по своему образцу и подобию. В основе развития государства лежит развитие куль­туры, определяя его подъем, расцвет и омертвение. Разнообразие элементов внутри государств (обособленность их территорий, своеобразие источников и традиций), но прежде всего богатство личного развития, определяют присущие им формы, приобретаю­щие архитипический характер. «Государственная форма у каждой нации, у каждого общества своя, она в главной основе неизмен­на до гроба исторического, но меняется быстрее или медленнее в частностях, от начала до конца. Вырабатывается она не вдруг и не сознательно; не вдруг понятно; она выясняется лишь хорошо в ту среднюю эпоху наибольшей сложности и высшего единства, за которой постоянно следует, рано или поздно, частная порча этой формы и затем разложение и смерть»^[293].

Наиболее ярким и контрастным периодом «цветущей сложно­сти» в истории европейской культуры Леонтьев считал Средне­вековье, а последующий буржуазный «прогресс» Нового времени представлялся ему торжеством гибельной уравнительности, куль­турной серости и умирания. «Некультурный — значит несвое­образный», — утверждал Леонтьев, и России, как и любому другому народу, следует- прежде всего стремиться к сохранению и преумножению своей самобытности, без которой она просто перестанет существовать, угрозу чего уже предчувствовал Леон­тьев в конце прошлого века.