Утопизм Вильсона

Вудро Вильсон был утопистом, мировоззрение которого представляло собой странную смесь классического либерализма, консерватизма в стиле Бёрка, пресвитерианства и социализма[30].

Нок, Вильсон дважды признавал себя империалистом, но оба раза речь шла о разновидности экономического империализма в духе выдвинутого Фредериком Джексоном Тернером тезиса о фронтире, в соответствии с которым «для поддержания своего процветания США нуждаются во все большем расширении доступа к иностранным рынкам» (Knock 1995:10). Но «на каждое высказывание о торговле у него [Вильсона] приходилось два о моральной ответственности Соединенных Штатов Америки за сохранение своего исторического идеализма и служение идеалам демократии... В 1912 году, добиваясь своего утверждения кандидатом от демократов на президентских выборах. .. [он сказал]: „Я верю, что Бог вселил в нас мечту о свободе... что мы избраны и предназначены для того, чтобы показывать другим народам мира пример того, каким образом им следует идти путем свободы"» (Ibid., 11). Инструментом достижения этой утопии должна была стать Лига Наций, которой предстояло гарантировать коллективную безопасность, вводя санкции против нарушителей нового миропорядка. Традиционная идея национальных интересов, которой руководствовались державы в рамках европейской системы равновесия сил, была отодвинута в сторону и заменена идеей сообщества национальных государств, в которой сильные и слабые должны обладать равными правами. В этом новом миропорядке, говорил Вильсон, будут задаваться только следующие вопросы: «Это правильно? Это справедливо? Это в интересах человечества?»

Такому моралистическому универсализму противостоял изоляционизм последователей президентов Джефферсона и Джексона^ американская внешняя политика на протяжении всего периода 1898-1941 годов была отмечена непоследовательностью и зигзагами.

Результатом этой неспособности стали две величайшие угрозы классическому либеральному порядку, установленному в мире Великобританией, — фашизм и коммунизм. Из предложенного во введении к этой книге мысленного эксперимента можно сделать вывод, что эти угрозы в известной мере возникли из-за того, что США уклонились от установления своей политической гегемонии в 1918 году. 10 октября 1916 года Джон Мейнард Кейнс признал, что финансовая гегемония необратимо перешла на другой берег Атлантики. В меморандуме для британского Министерства финансов он написал: «Политика нашей страны в отношении США должна строиться таким образом, чтобы не только избегать любой формы возмездия или активного раздражения, но также умиротворять и ублажать» (Skidelsky 1983:325). К тому времени британцы в финансовом отношении уже полностью зависели от США.

В своей блестящей работе «Экономические последствия Версальского мирного договора» Кейнс горько сожалел о том, что Вильсон не выполнил обещания, сформулированного в его Четырнадцати пунктах (принятие которых Германией позволило окончить войну), — о том, что Германии не будет грозить участь Карфагена, чего требовали победители и, прежде всего, Франция. Кейнс считал, что Вильсона одурачил «уэльский ведьмак» Дэвид Ллойд-Джордж, уговоривший его поддержать Жоржа Клемансо, который хотел лишить Германию ее военной и экономической мощи, и что Вильсон убедил самого себя, что намерение двух премьер-министров прекрасно согласуется с духом его Четырнадцати пунктов. Когда Ллойд-Джордж осознал свое заблуждение, он уже не смог «в пять дней убедить президента в ошибочности его теперешнего представления о праве и справедливости, внушать которое пришлось в течение предшествующих пяти месяцев.

Роберт Скидельски справедливо отмечает: «Критика Кейнса в адрес Вильсона основывалась на ошибочной оценке приоритетов президента. Вильсон шел на уступки в тех пунктах договора, которые важными считал Кейнс,но не сам Вильсон» (Skidelsky 1983:395). Главной целью Вильсона было получить свою Лигу Наций. «С точки зрения Вильсона, если эта Лига была бы включена в общую схему урегулирования, он мог быть уверенным, что он сдержал свое слово: наиболее важная задача Великой войны была решена, а с любыми несправедливостями, вытекающими из мирного договора как такового, можно сравнительно легко разобраться впоследствии» (Knock 1992:226). Разумеется, поскольку Вильсон не сумел убедить Сенат ратифицировать договор о создании Лиги, а Америка перешла к политике изоляционизма, дефекты мирного договора, как и опасался Кейнс, привели к «банкротству и упадку Европы», которые, по его мнению, должны были отразиться на каждом человеке «в течение долгого ряда лет, но не в процессе непосредственных и внезапных потрясений» (Keynes [1919] 1971:188).

Самая острая критика универсалистского морализма Вильсона и, в целом, идеалистической теории международных отношений была выдвинута Э. Карром в книге «Двадцатилетний кризис», которая вышла в 1939 году, как раз накануне Второй мировой войны. Лига Наций, как с самого начала предрекали реалисты, оказалась ненадежной защитой от войны. Мира она не сохранила.

Универсалистский морализм Вильсона был воскрешен после Второй мировой войны и нашел воплощение в Организации Объединенных Наций. Снова была утверждена антропоморфная трактовка государств как личностей и сформулирована посылка, что между этими гражданами мира, которые в принципе равны между собой, в главных вопросах царит гармония интересов, а нарушителей норм международных отношений можно поставить на место с помощью совместных экономических санкций.

В качестве составной части усилий по поддержанию Рах империи подавляют межэтнические конфликты. Президент Вильсон, сделав краеугольным принцип национального самоопределения — он провозгласил, что на смену старой аморальной эпохе империй пришла новая и моральная эпоха наций, — выпустил из бутылки этого джинна. Выступая 9 декабря 1964 года с речью в колледже Амхерста Дин Ачесон отметил, что у этого благородного принципа «сомнительная в моральном отношении история. Он [Вудро Вильсон] использовал его против наших врагов в Первой мировой войне для расчленения Австро-Венгерской и Османской империй, и сегодня результаты этого вряд ли могут вызывать восторг. После Второй мировой войны эта доктрина была использована против наших друзей — их колониальные связи были разорваны... Была ситуация, когда право на самоопределение — тогда его называли правом на сецессию — попытались использовать против нашего правительства Конфедеративные штаты Америки, и тогда оно было отвергнуто с огромным негодованием, а результатом стало ожесточенное кровопролитие. Вероятно, вы согласитесь, что оно было отвергнуто обоснованно» (Larson 1966:134-135).

Более того, как отметил Ниалл Фергюсон, историк Первой мировой войны, принцип самоопределения стал одной из причин Второй мировой. В конце Первой мировой войны около 13% всего немецкоязычного населения пребывало за пределами Рейха. «Принятие „самоопределения" в качестве руководящего принципа при установлении мира оказалось фатальным, потому что в применении к Германии он давал ей право на территории, выходящие далеко за пределы империи, какой она была до 1919 года. Стал неизбежен выбор между организованным лицемерием, отказывающим Германии в праве на самоопределение, которое получили другие, и непреодолимым ревизионизмом, который в конце концов не мог не подтвердить право Германии на существенную часть ее территориальных притязаний 1914-1918 годов. С самого начала имела место непоследовательность: недопустим аншлюс Рейхом Австрии, но зато возможны плебисциты для определения судьбы Шлезвига, южной части Восточной Пруссии и Верхней Силезии» (Davis, Engerman 2003). Применение принципа самоопределения грозило возобновлением насилия в Центральной и Восточной Европе.

Сегодня самой обычной формой смертоносного конфликта стала гражданская война за культурное самоопределение. Пол Коллир и его коллеги, занимавшиеся изучением причин гражданских войн, недавно обнаружили, что зависимость между этнолингвистической неоднородностью государства и риском гражданской войны имеет форму перевернутой буквы U. Вероятность такой войны минимальна для наиболее однородных и для наиболее фрагментированных государств (Collier, Hoeffler 1998). Таким образом, для институтов, способных наилучшим образом справляться с этнической пестротой, с большой вероятностью характерна биполярность. Общим свойством большинства империй является существенная фрагментированность. Другое свойство, гомогенность, как ни удивительно, характеризовало курс, поддержанный Кейнсом во время Второй мировой войны в его размышлениях об идеальном послевоенном политическом устройстве в Европе. Роберт Скидель- ски цитирует один из прожектов Кейнса:

Образ послевоенного мира, который мне нравится, представляется привлекательным и обещающим неплохие последствия, таков, что от нас требуется поощрять небольшие политические и культурные образования, объединенные в более крупные и внутренне более или менее плотно переплетенные между собой экономические единицы. Было бы прекрасно иметь в Европе тридцать или сорок столичных городов, каждый из которых служил бы центром самоуправляющейся страны, полностью освобожденной от национальных меньшинств (переселенных в необходимых случаях куда-нибудь еще),и был бы местом расположения правительства и парламента и университетского центра, каждый со своей гордостью и славой. Но было бы губительно иметь тридцать или сорок совершенно независимых экономических и валютных союзов (Skidelsky 2000:38).

Как отмечает Скидельски, «эта радующая глаз картина вернувшейся в Средневековье Европы не дожила до более поздних версий проекта». Решение, основанное на достижении однородности и подразумевающее, как понимал Кейнс, этнические чистки, явным образом было отвергнуто Западом, что засвидетельствовали его действия в Боснии и Косово. Это отражает надежды, взлелеянные Просвещением и двумя последующими веками развития философии прогресса, что транснациональные формы объединения, соответствующие Новому времени, такие, как класс, получат преобладание над первобытными, такими, как этнос и культура, которые порождают национализм. Но современная история продолжает демонстрировать мощь этих первобытных сил[31].

Решение Кейнса осуществимо в глобальной экономике, где процветание не зависит от размера — о чем свидетельствуют блестящие примеры городов-государств Гонконга и Сингапура — ровно до тех пор, пока кто-то занимается поддержанием глобального Рах. События в Боснии и Косово показали, что США и их союзники решили (и, по-моему, правильно) установить региональный Рах для частичной перекройки Балкан, этой бывшей провинции Австро- Венгерской империи. Верховный представитель ООН в Боснии и главный администратор Косово — это аналоги британского вице-короля в областях прямого имперского правления и политических представителей короны в тех местах, где действовало непрямое правление. Подобным образом, недавно установленный мир в Афганистане был гарантирован соединенными полицейскими силами и другими формами непрямого империализма, т.е. примерно так же, как действовали британцы через своих резидентов в этой стране в период империи.