ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ИДЕОЛОГИЧЕСКИХ ПРЕДПОЧТЕНИЙ

Теперь уделим внимание экономическим особенностям отношений между двумя полюсам политической системы - “правыми” и “левыми”, поскольку они являются яркими представителями противоположных экономических идеологий, а также взглядов, касающихся влияния экономической политики на изменение общественного благосостояния.

Как видим, это проблема экономико-политического гистерезиса, т.е. остаточного влияния, которое оказывает на экономику проводившаяся политика уже после того, как в ней произошли соответствующие изменения. В теоретическом смысле она остается нерешенной, а известные макроэкономические модели не могут учитывать эту инерцию, поскольку присутствуют трудности ее количественного описания, формализации, а также достаточно тяжело дать точную оценку времени, в течение которого предыдущие мероприятия экономической политики будут воздействовать на экономику и их влияние еще не подавит свежие системы действий. В основном макроэкономика обходится моде

лированием ожиданий в отношении изменения цен, объемов выпуска, денежной массы в обращении, курса национальной валю- Tbi и процентных ставок.

Ранее нами было обращено внимание на то, что, проходя хозяйственную трансформацию, общество испытывает сильную опасность попасть в ловушку кризиса морали, когда структуры ценностей и мировоззрение людей, на которых покоилась прежняя система хозяйственных отношений, утрачивают свое значение вместе с последней и при этом спонтанно возникают институты, поощряющие модели поведения, считавшиеся ранее неприемлемыми. Моральный кризис, поразивший властные структуры, расползается по всем клеточкам государства, приобретая облик коррупции, воровства, лжи. Перечисленные явления в России имеют давнюю историю. Показательны слова Ж. де Местра, который в письме к П.Б. Козловскому пишет о русском характере: “два недостатка русских: непостоянство и лживость. Во всех жилах государства обращается дух недоверия и обмана... Воровство в виде грабежа у вас реже...; зато воровство в виде обмана - непрерывное ...Этим духом заражены все пути управления, и он производит страшные опустошения”.

На это есть две главные причины, и они не связаны с генетикой российского человека. Первая - порочная организация политической системы, вторая - бедность, с вытекающими проблемами в области культуры и образования. В последние два Десятилетия добавилась еще одна причина, спровоцированная вхождением обществ в электронную фазу развития.

этим социальные проблемы обостряются. Труд становится все более специализированным, возрастает дифференциация, общество атомизируется. Это приводит к обострению чувства справедливости, повышает требования к вознаграждению за труд, знания и услуги. Когда знания отдельных студентов в предметных областях превосходят кругозор профессора, читающего курс лекций, по некоторым вопросам предметной области его| исследований, не говоря уже о побочных сферах, то данный результат представляет собой следствие информационной культуры, всецело поглощающей жизнь человека и способствующей росту амбиций, в том числе и политических. Не случайно часто приходится слушать о том, что современная молодежь цинична и амбициозна. Эти качества являются приобретенными, и электронная субкультура играет здесь не последнюю роль. Технологическая инерция не позволяет отказаться от нее, поэтому для выправления перекосов необходимо применять систему демпфирования, т.е. заниматься реорганизацией политических отношений, обеспечивать рост реальных доходов людей, расширяя их возможности и противодействуя увеличению социального неравенства, повышать роль образования и вовлекать в систему высшего образования большие слои населения, обеспечивать примат культурных ценностей над конъюнктурными мотивами молниеносного личного обогащения, не сдерживаемого никакими интериоризированными культурными нормами.

Любая авторитарная психология, будь то “правого” или “левого” толка, воплощенная в конкретных экономических решениях и действиях, может стать опасной для общества, особенно если конституция провоцирует авторитаризм - политический, товарный, денежный, авторитет закона или какой-либо другой и является барьером в развитии политической и экономической системы. В России 90-х годов XX в. либеральная психология, либеральный авторитаризм, подобно “левому” авторитаризму, господствовавшему ранее, себя уже показал, обеспечив системную деградацию российской экономики, создав условия для валютнодолгового кризиса в августе 1998 г.

отказе правительства от своих обязательств по внешнему и внутреннему долгу.

Вопрос о том, почему политика реформизма в России была по своему содержанию авторитарной, заслуживает отдельных исследований, не только с помощью экономической, но и социологической методологии, анализа правовых отношений и систем. Глобальных причин может быть две: историческое привыкание к авторитарным методам государственного управления и хозяйствования, т.е. отсутствие знаний и опыта в отношении иных возможностей, институциональная предрасположенность к авторитаризму, нашедшая отражение в российской конституции, а также возникшие еще в недрах советского хозяйственного устройства мощные стимулы личного обогащения, охватившие практически все уровни социальной иерархии. Если использовать неоклассическую равновесную модель экономики, то в результате проводимых мероприятий по реформированию российского хозяйства, право на осуществление которых властные элиты получили по факту занимаемого положения, а не в результате голосования, произошло в ходе нескольких шоков совокупного спроса и предложения перемещение экономики в новую точку равновесия с более низким уровнем национального потребления, обеспеченностью разнообразными благами, включая услуги, с пониженной ролью на международной арене и потенциалом дальнейшего развития - демографического, социально-экономического, военно-политического, научно-технологического. Кроме того, за счет населения предпринимались попытки стабилизировать это состояние. В этом контексте интересно выражение Викселя: “Вопиющей несправедливостью является принуждение людей к уплате налогов, которые потом затрачиваются на деятельность, не соответствующую интересам налогоплательщиков или даже противоречащую им”[145].

Современные западные демократии устроены так, что они не только не могут исключить подобного развертывания событий, но даже поощряют их, а решение вопросов путем голосования, тем более в условиях процветания суррогатных форм, не может обеспечить достижения экономически эффективных результатов, отвечающих сложившимся представлениям об общественной справедливости. Такой же вывод следует из теоремы невоз

можности Эрроу, утверждающей, что прийти общепринятыми процедурами демократического голосования к равновесию, с которым неоклассики связывали состояние максимальной экономической эффективности, пусть и в модельном представлении, нельзя. Экономическая жизнь и реальная политика, выходящие за равновесные рамки, сильно взаимосвязаны и зависят даже от формы голосования, которая часто выступает камнем преткновения при решении определенных политических проблем.

Доказать, какая форма голосования - закрытая или открытая - является более или менее демократичной, невозможно. При закрытой форме существует вероятность нажима и фальсификации еще в большей степени, чем при открытой. Кроме того, избиратель обладает правом видеть, как голосует его парламентарий по всем вопросам, что возможно только при открытой форме голосования. Когда человек открыто заявляет о своей позиции и обосновывает ее, это ли не венец подлинной демократии, когда он не боится упрека или принуждения, оценки со стороны своих избирателей. Это позволяет повысить полноту поступающей информации о предполагаемых действиях. Чем сильнее открыта социальная система, чем ниже степень ее девиантного поведения, выражающегося в обмане, утаивании информации или блокировании этой информации, тем устойчивее функционирует эта система.

Каким образом избиратель может оценить члена парламента, если тот прячет свой голос, создавая тем самым “теневую” демократию? В Австрии в феврале 2000 г., после победы на выборах консерваторов и правых радикалов была создана коалиция, которая сформировала правительство. Произошел, в интерпретации российских “правых”, сговор, называемый в парламентской практике союзом политических сил в целях приемлемого распределения мест в правительстве. Даже после негативной реакции международного сообщества президент точно исполнил свой долг и, не нарушив закон своей страны, утвердил правительство, в состав которого вошли представители “правых”, партии Хайдера, обвиняемой в нацизме, поскольку лидер допускал одобрительные высказывания в отношении политики Гитлера, а его оправдания и объяснения, произносимые до выборов и сразу после них, не возымели успеха. На самом деле произошло интересное явление, когда нормы национального права вошли в конфликт даже не с правовыми актами ЕС, а моральными нормами и представлениями о порядочности в политике, которые исповедуют члены ЕС и другие страны.

Но с какими лозунгами шли правые радикалы на выборы? Первое - это политика полной занятости и роста доходов, второе - “Австрия - для австрийцев”, т.е. ужесточение миграционной политики, сохранение традиций и австрийской культуры, третье - укрепление государственных функций, борьба с коррупцией, достойное представление интересов Австрии на мировой арене, более четкое отражение национальных интересов в международных делах и в рамках Европейского союза, дебаты об участии в котором всегда проводились в Австрии и теперь возобновились с новой силой, особенно после реакции других участников ЕС на приход к власти националистов. Однако сами по себе названные лозунги ничуть не националистичны и тем более не имеют никакого отношения к нацизму. Российскому гражданину, наверное, трудно представить, как “правые” могут выдвигать такие политико-экономические цели. Дело в том, что российские “правые” не имеют никакого отношения к “правым” в подлинном классическом варианте. Настоящие “правые” чтят национальные традиции, формируют политику, которая поддерживала бы их и развивала, отстаивают национальные интересы, противодействуют разрастанию бедности, ставят социальные задачи, решая их, правда, только в рамках равновесной бюджетной модели, что само по себе не является недостатком, следовательно, выступают за эволюционный путь развития. Если уж и говорить о классических реформаторах, то к ним всегда относили “левых”, причем леворадикальные круги были настроены на революционное реформирование. Примеры из российской истории очевидны. Таким образом, мы приходим к интересному противоречию. Поскольку в классическом понимании политические “левые” выступали за революционный характер реформирования общественных отношений, т.е. они не смогли разглядеть институционального изоморфизма, постольку в классическом варианте политические “правые” придерживались противоположных взглядов на проблему общественных изменерий, выдвигая необходимость соблюдения принципа инкрементальных изменений. Чтобы не вступить в открытый конфликт с действующим правом, политические “левые” придумали якобы объективно разрушающуюся хозяйственную систему, т.е. систему, лишенную адаптационных механизмов, Деградация которой способна объединить большие группы протестующих людей, способных во главе с определенной политической силой опрокинуть неэффективную и несправедливую с

точки зрения большинства правовую систему, с вытекающей трансформацией национального хозяйства.

Так социальный эволюционизм подменялся революционизмом, который может трактоваться только как аномальное явление в социальном развитии и представлять интерес лишь с позиций общей теории, рассматривающей массовый протест с разрушением основ государственности и условия его возникновения как высшую точку социальной бифуркации, возникновение которой на практике, а история дает этому примеры, нужно воспринимать как результат деструктивных процессов, происходящих в социуме на протяжении значительного периода времени и как собственно контрпродуктивный краткосрочный процесс, способный подтолкнуть общество к хреодному сценарию развития, что сразу установить не представляется возможным. Причина трудности выбора эффективного направления развития в точке бифуркации заключается, во-первых, в том, что в данном состоянии имеется большее по отношению к предыдущему числу вариантов и, во-вторых, каждый из них превосходит уже реализовывавшийся вариант, а сравнить гипотетические варианты до того, как один из них выбран, невозможно, да и издержки самого бифуркационного состояния довлеют над выбором.

Ретроспективно такое различие между “правыми” и “левыми” не было обусловлено их классовой принадлежностью или материальным достатком, а, скорее всего, было детерминировано идеологически и определялось индивидуальной социализацией каждого сторонника, а также отношением к владению средствами производства и к распределению полученного дохода. Политические “левые” являлись сторонниками марксизма. Но вот экономические “левые” выступают за поступательность и планомерность проводимых изменений, с учетом накопленных традиций и опыта, на базе действующих систем институтов. Экономические “правые” в современном виде, наоборот, стали яркими сторонниками политики реформизма, можно даже сказать - скоростного реформизма, что mutatis mutandis можно считать паллиативом их революционизма, не имеющего историко-политических корней, но зато подпитываемого корнями их экономической идеологии, разработанной в 60-е годы, заразившей многие умы в 70-80-х годах и распространившейся по планете в 90-е годы XX в. Таким образом, следует констатировать перерождение исторически стереотипных политических платформ

“правых” и “левых”, которое завершилось возникновением больших трудностей в обнаружении крупных расхождений в этих платформах. Центральное место в обозначении различий между “правыми” и “левыми” политическими силами заняли их экономические программы, которые стали заложницами исповедуемой религии - экономической идеологии.

Российские “правые” по своим программным установкам сливаются со сторонниками политики тэтчеризма и рейганомики 80-х годов. Но необходимо помнить, что политика Рейгана и Тэтчер к концу их прибывания у власти была признана многими экспертами, мягко говоря, не бесспорной, поскольку не позволила решить даже половину из заявленных перед избирателями проблем. Инерция избирательного мышления позволила на один срок привести к власти представителей прежних политических партий: в Америке - республиканца Дж. Буша, в Великобритании - консерватора Мейджора, которые попытались исправить ошибки своих предшественников, но переизбирались в момент циклического кризиса и после одного срока пребывания у власти проиграли своим главным оппонентам - демократам и лейбористам, которые отказались от неолиберального авантюризма, усилив позиции государства и расширив социальные программы, свернутые во времена либеральной реакции в экономике, делая ставку на повышение образования, производительности и рост инвестиций в технологии и инфраструктуру. В Европе во многих странах к середине 90-х годов власть перешла к социал-демократам.

Если сжато сформулировать политические установки и экономические программы российских “правых” и “левых”, то они будут представлены следующими положениями.

1. Политическая программа “правых”:

• поддержание демократических свобод;
• равенство всех граждан перед законом;
• преобладание частной собственности на любые активы над другими видами собственности как основа экономической демократии;
• плюралистичная политическая система;
• честность и ответственность в политике;
• осуществление рыночных преобразований, дальнейшая либерализация хозяйственной деятельности;
• поощрение свободной конкуренции.

Экономическая программа “правых”:

• следование макроэкономической стратегии стабилизации: сокращение расходов бюджета, жесткий контроль за денежной массой, подавление инфляции, использование валютного якоря для стабилизации, тесное взаимодействие с международными финансовыми организациями (МВФ и др.), выполнение их условий по поддержанию основных макроэкономических параметров;
• изменение налоговой системы: сокращение числа налогов и максимальное их снижение;
• принятие либерального земельного кодекса, предполагающего свободный оборот земель сельскохозяйственного назначения и других природных богатств (лесов, озер и т.д.);
• закрепление и развитие частной собственности, преобладающей над другими формами, дальнейшая приватизация;
• создание условий для свободной конкуренции: разукрупнение предприятий, включая естественных монополистов, банкротство, проведение жесткой антимонопольной политики, поддержка малого бизнеса и др.
• обеспечение притока иностранных инвестиций в экономику России;
• признание экономической политики 1992-1999 гг. в основном верной, имеющей лишь некоторые недостатки, которые необходимо исправлять, сохраняя общий курс неизменным.

Таким образом, российские “правые” недооценивают масштабы кризисных явлений в стране, поскольку никому не хочется признаваться в отрицательных результатах собственной политики. Более того, они пытаются формировать национальную политику вокруг “вашингтонского консенсуса”, который враждебен национальному реформизму. В итоге их предложения продолжают оставаться неэффективными.

Например, российские “правые” отстаивают свободную куплю-продажу земель сельскохозяйственного назначения в условиях, когда рентабельность спекулятивного поведения значительно выше рентабельности сельскохозяйственного производства и мотивов использования плодородных земель по назначению. Они утверждают необходимость развития фермерства в России, пренебрегая выгодами, получаемыми от крупного аграрного производства, возможности которого должны использоваться наравне с преимуществами мелкого сельхозпроизводства по аналогии с промышленностью, где функционируют корпорации трансна

ционального значения совместно с малым и средним бизнесом, особенно в пищевой промышлености, торговле, услугах.

По официальным данным, уже в 1997 г. в домашних хозяйствах населения было произведено 90% картофеля, 73% овощей, 77% плодов и ягод, 55% мяса скота и птицы (в убойной массе), 47% молока, 51% шерсти, 30% яиц, 74% меда и т.д. На текущий период приусадебными хозяйствами, садово-огородными и дачными участками обладают 44 млн из 50 млн домашних хозяйств. В стране создана экономика самообеспечения, так как это стало необходимым условием выживания для подавляющего большинства людей, в особенности для малообеспеченных семей. Экономика самообеспечения, количественное и качественное сокращение трудового потенциала в сельской местности - деаграризация российской экономики - устанавливают пределы развитию фермерских хозяйств, например, подобно американскому фермерству. Происходит натурализация и дифференциация сельскохозяйственного производства, сельскохозяйственный уклад смешивается с городским хозяйством, когда, отработав на своем предприятии, городской житель идет на приусадебный участок в пригородной зоне для того, чтобы прокормить семью. Конечно, это интерпретируется как смена труда, которая воспринимается как полезное явление, возникает определенная привязанность к работе на земле у городских жителей, что позволяет говорить о хобби трудиться после основной работы на индивидуальном участке, но все это бытовые объяснения. Экономисты не могут не видеть ослабления трудовых усилий, возникающих из-за распыленности труда, а также переутомления с вытекающим ослаблением здоровья граждан. Кроме того, экономика самообеспечения провоцирует низкую производительность, а также снижает совокупный спрос на продукцию специализированных сельскохозяйственных предприятий, затрудняя возможное использование эффекта экономии на масштабах производства.

Не решив эти и другие проблемы, не укрепив позиции крупных сельхозпроизводителей и переработчиков, запуск в товарный оборот земли сельскохозяйственного назначения в современных российских условиях приведет к масштабной спекуляции землей. Наравне с валютной, фондовой биржами возникнет своеобразная земельная биржа. Денежные ресурсы перетекут в новую схему оборота, в очередной раз оголив реальный сектор экономики, включая, разумеется, само сельскохозяйственное производство. Однако “правые” готовы идти на любые жертвы ради

победы частной собственности, доводя экономическую политику до абсурда, лишая государство главного потенциального источника дохода - природно-ресурсной ренты, который позволяет решать задачи первостепенной важности (социальные), не решаемые, свободным рынком. Экономические “правые” не учитывают роль институтов в экономическом развитии, недооценивают организационные издержки, хотя сами предлагают режим постоянных организационных нововведений, очевидно, не понимая, что работа новой организационной формы должа быть обеспечена деньгами и приносить ощутимую экономическую выгоду, желательно распределяемую без нарушения пропорций в доходах, сложившихся между децильными группами.

В экономической науке отсутствуют строгие доказательства максимальной эффективности одной формы собственности и ее преобладания над всеми остальными. Современные экономики - смешанные системы, в том числе и по отношению к используемым формам собственности. Экономисты “правого” направления не могут доказать, почему долгосрочная аренда земель сельскохозяйственного назначения с возможностью ее продления для родственников первого арендатора (своеобразный механизм наследования), при условии использования земли по назначению и с организацией рынка прав на аренду, но при сохранении формально государственной собственности на земли сельскохозяйственного назначения, менее эффективна, чем частное владение такими землями, когда создается опасность вывода этих земель из производственного оборота, частичного использования не по назначению, обеднения почв. Таким образом, долгосрочная аренда полностью имитирует владение, распоряжение, пользование землей, возможность осуществления торговых сделок одновременно без спекулятивных злоупотреблений и даже механизм наследования, но земля сельскохозяйственного назначения при этом остается в государственной собственности. Государство осуществляет стоимостную оценку этих земель, устанавливает размеры арендных платежей (налога за пользование), т.е. располагает рычагом получения природно-ресурсной ренты, распределяя ее среди граждан страны, каждый из которых по факту рождения имеет право на эту землю, леса, озера и другие природные богатства, перевести которые в частные руки означает отдать предпочтение тому, кто имеет больше денежных знаков для покупки перечисленных богатств, автоматически ликвидировав права других граждан.

Здесь опять уместно обратиться к высказыванию крупнейшего шведского экономиста К. Викселя, которое приводит в своей Нобелевской речи Д. Бьюкенен, сумевший на основе идей Викселя развить новое направление экономического анализа - теорию общественного выбора: “Конечной целью политики является ... всеобщее равенство перед законом, максимально возможная свобода, экономическое благосостояние и мирное сотрудничество всех людей”.

Свобода, благосостояние и мирное сотрудничество выступают как безусловные цели экономической политики и развития общества, в которых должно содержаться удовлетворение базовых потребностей живущих на Земле людей - в пище, продолжении рода, профессиональной реализации, в развитии культуры, образования, науки, здравоохранения. Только с этих позиций нужно рассматривать благосостояние, сотрудничество и свободу. Данные ценности не могут существовать отдельно от человеческой жизни и становиться самоцелью. Фазы этой жизни строго определены биологической природой человека: рождение, детство, юность, становление, зрелость, старость и смерть. Жизнь человека конечна, и ее продолжительность зависит от многих факторов, включая обеспеченность благами, социально-экономические, культурные условия развития общественных отношений, национальные традиции, семейные отношения, психологическую атмосферу в стране, уровень преступности и коррупции, духовнорелигиозные предпочтения, начальное образование и состояние медицинской отрасли, условия труда и т.д. Этапизация существования индивида и конечность бытия способствуют не только выработке собственной структуры ценностей, соответствующей каждому этапу, но и заставляют людей в разном возрасте действовать по различающимся моделям поведения, которые в значительной степени детерминируются принадлежностью участника к возрастной категории, т.е. близостью к заключительному этапу жизненного цикла.

Кстати, экономическая теория, вводя модель человека, постулирует ее универсальность - пригодность применения ДЛЯ любых категорий людей и в любых ситуациях. Но фактически с ее введением происходит примитивизация самого человека, возможностей принятия им каких-либо решений и его поведения в целом. Экономической модели человека безразличен возраст людей. Она представляет собой систему мотивов, предшествующую совершаемому действию, которые свойственны всем инди

видам, независимо от возраста. Поэтому экономическая модель человека не есть модель действия или поведения, выражающего определенную совокупность действий, произведенных за данный промежуток времени. Вот почему она напрямую никак не связана с проводимой экономической политикой, мотивы которой лежат в совершенно иной плоскости, нежели мотивы индивидуального поведения. Правительственные мероприятия являются продуктом коллективных согласований и направлены на достижение целей развития хозяйственной системы. Следовательно, в виде главного мотива при разработке таких мероприятий должен выступать мотив получения максимальной общественной пользы, представления о которой должны иметь члены правительственного кабинета.

Примат мотива получения личных выгод от ведения политического процесса членами кабинета и парламента над мотивом достижения известных общественных целей неочевиден. Скорее всего, оба мотива присутствуют одновременно, обеспечивая действия в параллельных направлениях, хотя возможны ситуации, когда они ослабляют или усиливают друг друга. Однако все эти подсистемы общественной жизни управляются иерархически, что подразумевает отсутствие равных возможностей для достижения определенных успехов и повышения собственного значения в рамках отдельной подсистемы. В условиях иерархии равенство исключено, иначе теряется возможность принуждения, распространяемого со стороны более высоких ступеней иерархической лестницы на более низкие. Современная парадигма управления предполагает наличие иерархий и не мыслима без них. Даже при стадной организации человеческих сообществ иерархия присутствовала. Несмотря на практику коллегиальных решений, окончательно система рассматриваемых действий принималась небольшой группой выделяемых лиц или большинством голосов. Принцип большинства, в отличие от принципа единогласия, позволяет установить примат одного над другим, точно указывая, в каком случае провозглашается преобладание одного решения над прочими. Если бы природа человеческой общины, племени была такова, что в ней отсутствовали бы элементы иерархии как таковой, тогда никакие условия экономического прогресса не смогли бы привести к тем иерархическим структурам, которые известны нам сегодня. Дело в том, что классические теории государства, в частности марксистские, трактуют возникновение иерархий и систем власти, исходя из существовав

шего стремления людей совершенствовать технику: орудия труда - для решения проблем питания; производство боеприпасов и вооружений - для защиты от нападения или осуществления нападения на чужие территории. Это приводило к образованию продовольственных излишков, захвату военных трофеев, приобретению ценностей и обостряло неравенство, т.е. поднимало вопросы, связанные с владением и распоряжением имеющимися и приобретенными благами. Так постепенно формировалась и развивалась иерархия. Однако истинная причина всех перечисленных событий сводится к обнаружению иерархии в тех коллективах людей, где, казалось бы, она трудно различима. Именно наличие иерархии как биологический инстинкт разрешения институциональной регрессии, чтобы сделать свое существование осмысленным, подчиненным некой традиции, обычаю, правилу, стимулирует человека в умственном плане, т.е. способствует экономико-технологическому развитию, разумеется, помимо инстинктивного стремления к творчеству, интеллектуальной пище, а также острой необходимости обеспечивать жизнь растущему населению, хотя во времена стадной организации темпы этого роста были невелики.

Итак, наличие иерархии как основы общественной структуры является центральным моментом в образовании форм неравенства, в том числе и перед законом, и политика ничем не может помочь. Получив власть, российские “правые” намерены отстранить определенную, по имеющимся оценкам, значительную, часть населения, обладающего недостаточным количеством денежных знаков, от приобретения и владения наиболее плодородными землями. Их политика в таком случае формально обеспечит равенство перед законом, но де-факто будут удовлетворены права граждан, обладающих достаточным для покупки количеством денег. Не вызывает сомнений, что если на малом интервале [*ь средний денежный доход верхней децильной группы населения (10% самых богатых) в к раз превышает доход средней группы - Dl0 = Ш5, а цена за установленную площадь земли - рх превышает в т раз доход пятой группы рх = mD5, причем т, к gt; 1 и к gt; т, то на свой средний доход, полученный за данное время, представители наиболее богатой группы населения смогут приобрести к/т участков земли сельскохозяйственного назначения. В дальнейшем ими будет присваиваться земельная рента с той земли, которая по праву рождения и даже государственной принадлежности человека должна принадлежать в равной мере всем

национальным субъектам, образующим данное государство. Если люди дорожат своей национальной культурой, самобытной по определению, то никакие утверждения о кризисе национального государства и глобализации - стирании социально-экономических, культурных, различий - не приемлемы.

Палитра мировой культуры разнообразна и такой должна оставаться, а политика как национальная, так и международная обязана этому соответствовать. Позиция определенных экономистов сводится к тому, что обделенные слои населения при такой политике институциональных преобразований имеют одинаковые возможности в зарабатывании дохода с теми, кто приобретет землю. В действительности такие возможности как раз отсутствуют, потому что общественная структура иерархична, а значит - заранее задан масштаб социального неравенства, распространяемого и по отношению к закону. Перспективы экономического развития зависят от величины этого масштаба. Конечно, у политиков в арсенале еще остаются методы манипулирования оценкой земли и соответственно влияния на рыночную цену, однако продажа национальных активов по низкой стоимости имеет еще меньше оснований с позиций экономической эффективности и справедливости.

Из сказанного следует, что принятие закона, разрешающего куплю-продажу наиболее ценных земель, по сути, означает разрешение институциональной регрессии в пользу тех, кто желает ее приобрести и главное - имеет для этого финансовые средства. В таком случае фактически происходит назначение владельца, собственность становится главным атрибутом экономической системы, позволяющим извлекать доход, концентрировать капитал и создавать механизмы принуждения, в том числе принуждения к определенным видам деятельности, а сами владельцы выдвигаются на верхний уровень общественной иерархии, приобретают власть - финансовую, экономическую и политическую, оказывая серьезное влияние и на появление новых законов, не позволяющих изменить сложившееся к их выгоде status quo.

Так происходит институционализация новой иерархической системы, и пример тому демонстрирует Россия 90- х годов XX в. Но почему так, а не иначе решается проблема институциональной регрессии, ведь отсутствуют строгие доказательства преимуществ новой системы? Потому что с регрессией борются политическим решением, становящимся заложником теоретической доктрины, аналитический аппарат которой не способен вырабо

тать какие-либо принципы или модели, учитывающие наличие данной проблемы. Право собственности, согласно концепции “естественного права”, является таким же правом, как право на яшзнь, свободное выражение своих мыслей, т.е. неотъемлемо связано с природными инстинктами человека. Данная трактовка служит прекрасным примером неверной классификации, результаты которой затем подвергаются неправомерному агрегированию. Сторонники естественного подхода рассматривают отдельного индивида с набором прав, подразделяя их на те, которые автоматически возникают с появлением нового человека, присущи ему по определению, и те, которые возникают под давлением исторически сложившейся социально-правовой структуры. Однако, во-первых, все права приобретают вид сочетания формальных и неформальных правил и имеют границы, за пределы которых их действие не распространяется. Во-вторых, попробовать определить, что свойственно и несвойственно человеческой природе, - задача довольно трудная, тем более для самого человека. Если одни права являются естественными, то почему другие, появившиеся посредством установления социальных норм, таковыми не считаются, ведь они тоже есть продукт деятельности человека, да и так называемые естественные права проходят этап институционализации и обретают четкие рамки?

В человеческой природе, вне всяких сомнений, заложено желание владеть чем-либо, распоряжаться этим по собственному усмотрению, включая возможность продавать. Но каковы должны быть пределы такого владения, объем собственности, можно ли ставить задачу нахождения оптимального значения этих пределов или этого объема? Почему современные западные общества функционируют, отдавая высший приоритет праву частной собственности и ущемляя не только права на другие виды собственности, но и не менее значимое право не владеть чем-либо? Действительно, можно признать естественной нормой владение Домом, собственным костюмом, собственной мастерской, магазином, небольшой фабрикой, но когда человек владеет несколькими десятками крупных заводов и имеет личные активы, превышающие в денежном эквиваленте размеры годового бюджета многомиллионного государства в несколько раз, такое владение невозможно признать естественной нормой и отнести к разряду естественного права. Дело в том, что естественно владеть той совокупностью активов, которой можно лично распорядиться, как своей машиной, домом, квартирой, компьютером и т.д. Естест

венное право возникает только синхронно с личным распоряжением. В том случае, если нельзя самостоятельно распорядиться активом и требуется наемный управляющий, от имени владельца осуществляющий необходимые действия, возникает превышение объема естественных объектов частной собственности, но превышение, приносящее владельцу, за редкими исключениями, более обеспеченную жизнь по сравнению с лицами, пользующимися принципиальным правом не владеть свыше некоторого объема естественных объектов частной собственности. Причем этот объем занимает промежуточное положение между полным отрицанием частной собстенности на средства производства, приводящим к административному централизму - излишней власти бюрократии, и признанием абсолютного главенства этого вида собственности, провоцирующим олигархический централизм или власть финансово-политических кланов. Вполне возможно, что этот объем соответствует той социально-экономической системе, образ которой не удалось спроектировать в теории конвергенции, но общие черты которой стали более отчетливо видны на фоне “шведской” и “рейнской” моделей капитализма, сохранивших превышение объема естественных объектов частной собственности. Право не владеть нисколько не является проявлением иждивенческой психологии. Оно является правом принятия личных решений в отношении своих объектов собственности, правом самому контролировать свои активы, самому терпеть рыночные поражения. Разновидность этого права, которое нисколько не лучше и не хуже права владеть, с переносом ответственности и контроля на других лиц не должна обеспечивать индивиду более низкий уровень жизни, чем право владеть. Данный вывод способен подвести нас к осознанию необходимости институциональных изменений в современных политических и хозяйственных системах, а также предъявить новые требования к проводимой экономической политике. С высокой степенью точности из него следует невозможность обеспечить равенство всех перед законом.

Люди движутся по различным траекториям социализации, а потому приобретают в силу своих способностей разные знания, умения, статус и, наконец, получают доход, который структурирован в соответствии с иерархической организацией данной общественной подсистемы. Подобная социальная дифференциация, структурализация и стратификация по определению не могут обеспечить не только всеобщего равенства перед законом, но и вообще равенства как такового.

Что такое обеспечить равенство перед законом? Это означает исключить избирательность в его применении, когда санкции, предусмотренные законом, справедливо используются в отношении одних лиц, но не используются в отношении других, а также то, что следовать закону, исполнять его обязаны абсолютно все граждане государства, т.е. недопустимо уклонение от принятия действий по закону. Однако в самих законах часто заложены нормы, позволяющие их не выполнять на законных основаниях или выполнять, перекладывая издержки исполнения на третью сторону, что автоматически разрушает равенство перед законом. Кроме того, разница в доходах позволяет гражданам по-разному пользоваться одним и тем же законом, приходя к неравным дивидендам. Например, если два гражданина задержаны по подозрению в совершении преступления по одной и той же статье Уголовного кодекса, но один из них может внести необходимую сумму денег, чтобы выйти под залог до суда, а другой - нет, то формально отсутствует какое- либо неравенство, поскольку законом разрешена такая возможность, но у вышедшего на свободу появляются дополнительные возможности в поиске оправдательных материалов, и помимо всего он может увеличивать свой доход благодаря трудовым усилиям, смене вида деятельности и т.д. Предположим, что оба совершили то преступление, в котором обвиняются. Тогда на законных основаниях один из них имеет большие возможности в организации своей защиты и, следовательно, в получении меньшего срока наказания. Если же оба на самом деле невиновны, то очевидна уще- мленность прав того, кто не может внести залог. Одна и та же норма приводит не только к различным санкциям промежуточного характера, но и к различным окончательным результатам. В случае, если первый невиновен, а второй виновен, отклонение от точки равенства перед законом будет наивысшим. Еще немаловажным фактором, обеспечивающим неравенство перед законом, является квалификация адвокатов или наличие у последних связей, их общественная известность, что можно рассматривать в качестве эффекта “имени”, в результате использования которого извлекается дополнительная рента и открываются возможности повлиять на следствие, приговор и в конечном счете на судьбу конкретного индивида, имеющего высокие шансы быть обвиненным при другом стечении всех указанных обстоятельств и подлинно виновного в совершенном преступлении.

Таким образом, закон программирует объем следования ему, что полностью соответствует нашей теории передаточного меха

низма и монетарного диапазона. Здесь возникает комплексная проблема: каким образом можно обеспечить это равенство, когда сами законы проектируются в иерархической структуре людьми, преследующими разные интересы, и часто являются отражением несовершенств парламентской демократии и борьбы за привилегированное положение различных групп. В условиях значительной дифференциации экономических агентов по доходу и социальному положению равенство перед законом сводится лишь к тому, что спроектированная правовая система должна сработать в отношении всех лиц так, как это задумывалось в процессе ее разработки и модификации. Но то, что такая правовая система изначально не может создать равенства всех перед законом, нигде не учитывается. Исходя из сказанного, необходимо заявить, что главным условием демократизации социальных структур и построения справедливой системы международных отношений является не провозглашение или достижение равенства всех перед законом, а установление законодательного равноправия. Но об этом российские “правые”, как и сторонники консерваторов или либералов в ряде западных стран, предпочитают не говорить, поскольку это подтачивает устои, связанные с владением и богатством, хотя хорошо сочетается с демократическими принципами и даже выводит их на новый уровень.

У правительства, состоящего из представителей “правых”, всегда существует соблазн увеличить свою финансовую устойчивость посредством распродажи государственных активов под видом усиления частной инициативы и переложить свою ответственность и неумение эффективно управлять национальным богатством на частника. В подлинно конкурентной системе тысячи частников разоряются и тысячи вступают в новый бизнес, неся поначалу какие-то затраты. Неолиберальным правительствам это выгодно, поскольку они так снижают безработицу, как бы “размазывая ее по малому бизнесу”, и выполняют обещания перед избирателями по поводу подавления инфляции, хотя безработица и во времена Рейгана в США, и во времена Тэтчер в Великобритании, и во время пребывания у власти российских “правых” только возрастала. Значит, демпфер в виде малого бизнеса был все-таки недостаточным. Кстати, существует ряд исследований последнего времени, выполненных западными специалистами по 1 предпринимательству, подтверждающими рост числа малых фирм, на долю которых приходится до 2/3 новых рабочих мест, создаваемых в условиях экономического спада. Трудовые ресур

сы, выталкиваемые из крупного производства в период депрессии, находят пристанище, временную занятость в малом и среднем бизнесе. Расчеты Прейса, Джонсона, Дарнелла показывают, что доля малого бизнеса в занятости и объемах производства положительно коррелирует с уровнем безработицы и отрицательно - с устойчивым экономическим ростом. Эту же тенденцию демонстрируют социологические исследования Стори, Стабера и Бо- генхолда, эмпирические работы Бэннока[146]. Если экономическая политика во время кризиса нацелена на поддержку малого бизнеса, то это означает, что она вносит дополнительный вклад в укрепление этой положительной корреляционной связи. Тем более проведенные исследования не ставили задачу выяснения взноса каждого из действующих факторов в установление рассматриваемой связи. Можно утверждать, что правительство способствует укреплению позиций малого и среднего бизнеса в периоды депрессий.

Сходные задачи ставятся и российским правительством. При этом игнорируются другие - построение мощной промышленной структуры транснационального значения, поставляющей на мировые рынки не только сырье и компоненты его первичной переработки, а высокотехнологичную продукцию, представляющую собой не что иное, как сложную комбинацию научной, инженерно-конструкторской мысли, новых подходов в организации производства и маркетинге. Следовательно, для экономической политики, как и любой другой хозяйственной деятельности, довольно остро стоит проблема выбора. Только этот выбор детерминирован не ожидаемой полезностью, которую он приносит конкретному индивиду или обществу в виде поступаемого в их распоряжение набора благ, а полезностью, которую получает политическая группа в результате торжества своей политической позиции, экономической идеологии, а также совокупности политических и материальных дивидендов, которые удается получить при проведении данной политики, безотносительно к тому, какие выгоды и лишения претерпевают различные слои данного общества. Только в случае прямых угроз их политическому положению, для расширения поддержки, могут приниматься

компромиссные решения на взаимовыгодной основе. С учетом действующих в мире политических структур, а также принимая во внимание результаты проводимой разными политическими силами экономической политики, можно выдвинуть представителям “правых” главную претензию, имеющую глубокие теоретические основания: они стремятся подвести экономику под простые схемы, одновременно введя ряд сомнительных политических ориентиров и критериев оценки собственных действий.

Кроме того, макроэкономическая политика “правых” базируется на неверном постулате, что обеспечение бездефицитности бюджета страны путем сокращения расходов способно снизить инфляцию, что автоматически способствует росту инвестиций и экономическому росту. Однако демонетизация экономики, сокращение расходов при обострении социальных проблем приводят к сокращению доходов, что провоцирует дальнейшую необходимость сокращения расходов согласно данной политике и т.д., а также к разрастанию теневой экономики, нарушениям в платежной системе. Кстати, “правые” уделяют мало внимания решению проблем, связаных с насыщением производственного сектора деньгами, умалчивают о вопросах, связанных с переориентацией банковского сектора на работу с промышленностью и сельским хозяйством, снижением доходности по чисто финансовым операциям и т.д., преодолением диспропорций в ценах, тарифной политикой, снижением региональных различий и т.д.

2. Политическая платформа “левых”:

• построение гражданского общества, демократии, базирующейся не на власти денег, а на голосе каждого гражданина, его предпочтениях и выборе;
• обеспечение не формального, а подлинного равенства всех граждан перед законом, признание факта отсутствия равных возможностей и начальных стартовых условий в современной экономике, являющегося главным генератором существующих форм неравенства, что требует проведения социальной политики, элиминирующей имеющиеся диспропорции;
• обеспечение равенства возможностей в смысле доступа к основополагающим социальным благам - образованию, системе здравоохранения, социального обеспечения, выбора профессии, трудовой деятельности и т.д.;

• развитие разнообразных форм собственности, включая и частную собственность, занимающую центральное место в смешанной экономике, но не ущемляющую право граждан не владеть средствами производства;
• предоставление возможностей конкуренции разным видам собственности, чтобы на каждом уровне экономики они доказывали свою эффективность;
• плюралистичность политической системы;
• честность и ответственность в политике, состоящая в том числе и в освобождении от участия в разработке правительственных решений не справившихся политических сил;
• проведение антикризисной политики;
• поощрение добросовестной конкуренции в рамках правовых границ, устанавливаемых государством.

Экономическая программа “левых”:

• проведение макроэкономической политики, позволяющей достичь социальной устойчивости и поощряющей развитие отечественного производства, науки и образования;
• изменение системы налогообложения в сторону сокращения числа налогов и некоторого их снижения;
• пересмотр незаконных актов приватизации, позволивших агентам с нарушением законности присвоить колоссальные состояния, при сохранении общих итогов приватизации;
• принятие земельного кодекса, не позволяющего пускать в свободный торговый оборот земли сельскохозяйственного назначения, а также природные богатства России - леса, озера, уникальные ландшафты, месторождения и др.;
• поощрение продуктивной конкуренции и поддержка производительного, а не спекулятивного малого бизнеса при сохранении ведущих ролей в экономике корпораций транснационального уровня (РАО ЕЭС, Газпром, НПО “Энергия” и многих Других);
• активизация прежде всего внутренних инвестиций, в том числе государственных, при помощи которых возможно стимулировать внедрение новых технологий, обеспечить поддержку необходимых темпов научно-технического прогресса и экономического роста.

Программа “левых” сил также предполагает повышение Уровня заработной платы в госсекторе, увеличение расходов на науку и образование, систему протекционистских мер по защите национальной экономики от импорта, увеличение капиталовло

жений в экономическую инфраструктуру - транспорт, связь, энергоснабжение, снижение тарифов на энергию, транспортные перевозки.

В качестве инструментов обычно выступают кредитно-денежная и бюджетная политика. Программа “левых” предполагает переориентацию этих инструментов на снижение процентных ставок, направленное на удержание денежных ресурсов в производственной сфере. Кроме того, необходимо регулировать цены естественных монополистов для выправления ценовых пропорций, чтобы принцип “пылесоса” сработал на благо отечественного производства, а не финансового сектора, который до настоящего времени низводил производство до участи мешка с пылью, а не всасывающего деньги механизма. Следующим направлением действий должно быть изменение внешнеторговой политики, чтобы отстаивать интересы отечественных экспортеров, проводить активное импортозамещение, не допускать ввоза в страну товаров низкого качества, обеспечивать валютное регулирование и меры по предотвращению оттока капитала. Программа предусматривает многочисленные технические мероприятия, охватывающие сферу отношений правительства и Центрального банка, усиливающие контроль за его прибылью, валютными резервами. Последние можно использовать не только для поддержания валютного курса, но и для покупки правительством передовых технологий, которыми не располагает страна, не может их быстро и дешево разработать, но остро нуждается.

Вот что писал проф. Д. Котц из Массачусетского университета США об экономической программе российских “левых” в

1996. г.: “Альтернативой (свободному рынку - О.С.) является развитие, привязанное к широкому внутреннему рынку, основанное на возрождении и модернизации российской промышленности и сельского хозяйства. Эта альтернатива может быть достигнута в России только через активное государственное вмешательство и управление. Какие-то нарушения в экономике при переходе к новой экономической стратегии, вероятно, произойдут. Но в отличие от длительной депрессии, вызванной нынешней политикой, экономическая стратегия обещает довольно быстро предотвратить экономический коллапс и восстановить в России экономический рост. Такой результат будет благотворным не только для России. Он укрепит позиции тех сил во многих странах мира, которые борются против модной сейчас неолиберальной политики “свободного рынка”, наносящей тяжелый эконо

      мический и социальный ущерб, где бы она ни применялась, в том числе в США”.

С данной позицией перекликается мнение бывшего главного экономиста Мирового банка Й. Стиглица, который называл политику макроэкономической стабилизации, проводимую в России в 90-х годах, ошибочной целью, поскольку она конфликтует с целями стабилизации производства и занятости, становится важным препятствием экономическому росту, так как приводит к масштабным сокращениям в реальном секторе экономики, устанавливая примат финансовых структур и фискальных ценностей в угоду сложившемуся “вашингтонскому консенсусу” - системе, при которой финансовый мир опирается на единственный центр политической и финансовой власти, сосредоточенной в Вашингтоне. В одной из своих лекций в 1998 г. Стиглиц говорит: “Рынки необязательно имеют преимущества. Вашингтонский консенсус молчаливо исходит из того, что правительства хуже, чем рынки... Я так не считаю”.

Сами себе предоставленные рынки, система свободной конкуренции, которую никто из ныне живущих экономистов не видел, но на которой с сумасшедшей настойчивостью продолжают настаивать российские “правые”, не могут обеспечить требующиеся объемы инвестиций в образование, науку, культуру, здравоохранение, поскольку для долгосрочных вложений существует режим “отсроченной отдачи”, вводящий инвестора в состояние ожидания, морального дискомфорта и повышенных рисков. В условиях глобализации финансов, увеличения скорости расчетов, производства и торговли произошло усиление желания “обладать всем и сразу”, так что режим длительного ожидания противоречит динамике развития электронной культуры. Свободная конкуренция по своей природе не может существовать продолжительно, так как любое соперничество направлено на то, чтобы одерживать победу и получать власть над побежденным, проводя свое влияние и контроль за соответствующими рынками. Осмелимся утверждать, что экономической природе неизвестна конкуренция как стремление расширить рынки, максимизировать прибыль путем улучшения продукта, применения организационных новшеств, конкуренция, приводящая к росту общественного благосостояния, что отстаивали классики и продолжают отстаивать представители мэйнстрима. Однако все названное - максимальная прибыль, рынки, и т.д. - является лишь следствием приобретения экономическим агентом “очага власти”,

который и позволяет достичь определенных количественных показателей. Именно за расширение этого “очага” происходит конкуренция между агентами. Институциональную настройку конкурентной системы, без которой та не может функционировать, некому осуществить, кроме государства. Показательным примером тому служат неограниченные возможности, которыми обладал частный сектор южноазиатских стран (Индонезии, Малайзии и др.) в отношении осуществления иностранных займов. Они послужили основной причиной валютного кризиса

1997. г. в этих странах, спровоцировав волну мирового финансового кризиса. Так что не все безоблачно под крылом мирового либерализма, восторги по поводу победы которого изложил в своей нашумевшей статье “Конец истории” в 1990 г. японский исследователь Фукуяма. Теперь, думаю, становится понятно, что “правые” умело манипулируют терминологией, демонстрируя великолепные формы современного экономического популизма, который не обходит стороной и представителей “левых” политических сил.

Представленные экономические программы не отражают всего многообразия возможных инструментов экономической политики, которые должны быть продиктованы только логикой экономического развития страны, экономического анализа, науки, а не политическими предубеждениями. Очевидно одно - программные положения продиктованы внутренней целесообразностью и, может быть, еще не изжитой идеологической пристрастностью в отношении преобладания одного из элементов в системе “государство-рынок”, и вместе с тем предлагаемые меры существуют вне всякой связи с какой-либо определенной экономической моделью человека. Технические ошибки, конечно, возможны в любой самой основательной программе. Но на деле важна стратегическая линия экономической политики, которую предлагает реализовывать программа, являющаяся всегда механизмом управления национальным хозяйством.

Нужно помнить, что закономерности развития хозяйства должны диктовать комплекс мероприятий правительственной политики и в этом смысле не может существовать искусственного подразделения на “правых” и “левых”. Вот что по этому поводу писал К. Кумар: “Новая роль, приписываемая знанию есть основополагающий момент и точка пересечения для всех теоретиков постиндустриализма, объединяющая мыслителей Востока и

Запада, правых и левых”[147]. Такую точку зрения разделяют многие экономисты как неоклассического, так и институционального направления[148]. В более широком смысле она сводится к тому, что экономическая теория имеет безусловный приоритет перед политикой. Существенную роль в теории играют оценки фактов, общепринятых норм и политики. Причем считается, что теория не может быть верифицирована в оценочных формулировках, поскольку главным “верификатором” теории выступает эмпирический критицизм. Однако опыт как критерий истинности теории невозможно представить без экономической политики, которая обычно является заложницей определенной теоретической модели, но приобретает самостоятельную жизнь и значение, переступая через границы этой модели. Экономическая политика является составляющей эмпирического критицизма, следовательно, способна быть верификатором экономической теории, которую использует. Политические действия дают результаты, сравнимые с прогнозируемыми экономической теорией. Если теория основывается на неких предпосылках, оторванных от закономерностей выработки экономико-политической стратегии, то она не может объяснить, как политические структуры используют саму эту теорию в виде инструмента управления экономикой, а от этого зависят результаты, которые прогнозируются “чистой” теорией.

На наш взгляд, экономическая теория обязана учитывать не политические оценки, во многом субъективные и ангажированные конкуренцией между политическими деятелями, а закономерности получения правительственных решений, имеющих вполне осязаемые последствия для экономики. Подводя итог, можно сказать, что ни одна экономическая школа не решила указанную проблему, т.е. не смогла сделать экономическую политику ядром своей теоретической системы, хотя, нужно признать, разные течения демонстрируют различную степень проработанности этого вопроса. В связи со сказанным выше нельзя согласиться с мнением современного представителя старой институциональной школы проф. Дж. Ходжсона о том, что неоклассику

следует критиковать только за предпосылки, но никак не за политические последствия. Экономическая политика имеет определяющее значение для развития экономики и для теории, стремящейся понять законы хозяйственного развития. Отсюда вытекают еще два вывода.

Во-первых, экономическую эффективность ошибочно рассматривать в отрыве от эффективности экономической политики, что делает большинство экономистов, отводя экономической политике роль экзогенного фактора. Это происходит потому, что они пытаются экономическую практику приблизить к умозрительным конструкциям, а не разрабатывать эти конструкции из осуществляемых наблюдений за течением хозяйственной жизни, с каждым разом совершенствуя аппарат формулируемой теории. Таким образом, если придерживаться абстрактных положений, растрачиваются колоссальные (можно сказать, многовековые) интеллектуальные усилия на доказательство преимуществ конкурентной формы организации экономики, но при этом, как правило, теряется из виду, что доказательство верно только при введенных допущениях, которые отсутствуют в хозяйственной практике. Поэтому при другой системе институтов преимуществами будет обладать совершенно иная форма организации экономики. И эту форму или совокупность форм еще необходимо установить. Так что приложение правительством дополнительных усилий по стимулированию конкуренции может означать неэффективное принуждение экономики к той форме организации, в которой на данном этапе развития и с учетом неизменившихся представлений о конкуренции, когда последняя предстает в модельном образе, она совсем не нуждается. Может случиться, что методами экономической политики ортодоксальные представители экономической научной “элиты” будут пытаться загнать живую экономику в придуманную ими модель, которую к тому же только они и считают правильной.

Во-вторых, несправедливо считать эффективную экономическую политику элементом общей экономической эффективности, причем для того, чтобы обеспечить максимальную экономическую эффективность, нужна эффективная политика, но достигнутые условия максимальной эффективности, так же, как и неэффективности, не гарантируют эффективной экономической политики. Однако следует понимать, что термин “эффективность” в данном контексте так же распределен во времени, как и сама экономическая жизнь, являясь производной нашей оценки и

нормы, зависимых от состояния экономики и теории. Можно дать несколько определений эффективности экономической ПОЛИТИКИ и экономической системы. Эффективной политикой будет, например, та, которая позволит создать условия для достижения максимальной экономической эффективности функционирующего хозяйства, при том, что последняя будет четко установлена вместе со своим экстремумом и не только в абстрактных моделях, но и в параметрах системы национальных счетов, и в новых социальных показателях. Экономическая политика есть продукт институционализации определенных норм административного характера и других социальных установок, в том числе и специального назначения, вытекающих из конкретной теории. Поэтому ее эффективность предзадана, но, с другой стороны, может быть обеспечена потенциалом элиминирования возникающих дисфункций. Ясно одно - экономическая политика представляет единственный способ разрешения институциональной регрессии, поскольку в социальной системе последняя разрешается принятым решением, нормированным действием, постановлением, законом, принимаемым на верхнем иерархическом уровне. Другим важным выводом является то, что ресурс экономической политики имеет вполне очерченные границы, выйти за которые можно только пройдя через соответствующие политические изменения и преодолев инерцию влияния запущенных правительственных мероприятий.

Неокейнсианская и неоклассическая теории экономического роста наглядно демонстрируют пренебрежение институциональной динамикой, однако они устанавливают взаимосвязи между такими агрегированными экономическими параметрами, анализ изменения которых действительно позволяет дать глубокую характеристику проблеме экономического роста, поскольку эти величины - потребление, сбережение, инвестиции - касаются основополагающих человеческих действий, связанных с обеспечением продовольствием и одеждой, средствами производства, необходимым уровнем обслуживания и созданием запаса на непредвиденные случаи в качестве своеобразной страховки от непредсказуемого будущего. Определение мотивов деятельности, соотношений между названными параметрами с учетом роста населения позволяло неоклассикам и кейнсианцам декларировать проблему экономического роста и изучать ее, вводя в анализ дополнительные факторы роста - технологию, производительность труда и т.д., преломляя его к короткому или длительному

периоду времени. В результате возникали вариации теории экономического роста, а разница сводилась лишь к их инструментальному оформлению и, что особенно важно, общим выводам которые обычно принимали облик политико-экономических

рекомендаций.

Одним из весомых достоинств многолетнего труда неоклассиков и кейнсианцев явилась разработка передаточного механизма экономической политики, который на определенных интервалах исторического развития оказывался довольно действенным. Однако на более длительных этапах, он приводил к накоплению серьезных проблем и, как правило, входил в противоречие с тенденциями развития экономической системы, вызывая необходимость основательного корректирования. Созданные западными экономистами передаточные механизмы не могут стать стержнем политики экономического реформизма, целью которой является системная трансформация экономики, поскольку данные передаточные механизмы воспроизведены, исходя из тех пропорций и связей, которые обнаруживаются между институциональными подсистемами долговременно развивающихся экономик рыночного типа, а в трансформируемых экономиках указанные пропорции и связи либо вообще отсутствуют, либо имеют совершенно иные характеристики. Политика реформизма в России не учитывала свойства эмерджентности, присущего как социальным наукам, так и любым экономическим системам. В определении Лоусона, если что-то сформировалось на основе более низкого уровня и определяется характеристиками более низкого уровня, обнаруживая зависимость высоких уровней от низких, но при этом каждому уровню принадлежат характеристики, кото- рые нельзя вывести из предыдущего уровня, то это и есть эмерд- жентность. Через эмерджентность проявляются основания для макроэкономики, которые на какой-то период были подорваны в трудах Р. Лукаса, заявлявшего, что наиболее интересные разработки в экономической теории приводят к рассмотрению проблем совокупного уровря - инфляции, экономического роста - на микроэкономическом уровне, так что все становится микроэкономикой, а макроэкономика исчезает за ненадобностью. Проект микрооснований занял настолько сильные позиции в экономической теории, что это, по мнению Тобина и Элстера, не только означало контрреволюцию в экономическом мире, но и привело к большим трудностям в публикации тех работ, которые шли вразрез с официально господствовавшей ортодоксией.

Подход, при котором произошло сведение макроэкономики к микроэкономике и атомизированные рынки не сработали, используемый в России 90-х годов, потерпел поражение, поскольку адекватная политика системного реформизма должна сводиться к политике поддержания социально-экономического порядка, который не определяется только правами собственности, индивидуальной инициативой, способствующей развитию продуктивной конкуренции, а требует планомерного создания и закрепления институциональной структуры, позволяющей получить необходимый передаточный механизм и обеспечить реализацию соответствующей макроэкономической политики.

Таким образом, для того чтобы преобразования завершились положительными результатами, философия реформизма должна вытекать из концепции эмерджентности, а обнадеживающие перспективы макроэкономики видятся в нахождении оптимального сочетания идей У. Митчелла в отношении макроэкономической теории, новых сопряжений неокейнсианства и неомарксизма, устанавливаемых в рамках французской теории регуляции, и идей исторической школы в отношении описания органических взаимосвязей между частями национального хозяйства. Описанный нами феномен макроэкономической дисфункции и микродисфункций позволяет сформулировать новые теоретические подходы к разработке экономической политики, фактически, вплотную приблизиться к созданию институционалистского передаточного механизма. Почему приблизиться? Потому что потребуются дополнительные исследования в данном направлении, а создать эффективный передаточный механизм на все времена - задача трудноразрешимая, практически невозможная. Важно разработать методологию определения мероприятий экономической политики и их модификации во времени.

Общая экономическая теория может быть макроэкономической, когда открываются закономерности в отношении замыкающего институциональную регрессию звена, а если быть еще более конкретным, то она должна представлять собой теорию экономической политики, но при этом экономической науке не следует уподобляться медицине, которая часто воздействует на проявление заболевания, на симптомы, оставляя без внимания пРичины, вызывающие болезнь. Конечно, можно возразить, что ПоДлинные причины болезни довольно трудно установить, как и правильно подобрать или получить способ их нейтрализации.

Эти способы определяются степенью нашего незнания о данном заболевании, о наличии которого мы судим по величине отклонения от нормы. Таким образом, лечение организма находится в зависимости от понятия “нормы” его функционирования, приборов и методик, позволяющих регистрировать отклонение от нормального состояния, методик диагностики и точности постановки окончательного диагноза, накопленных знаний об установленной патологии и способах ее устранения, возможностей - по времени и финансам - создать новые способы устранения заболевания или облегчения протекания его симптоматики. В отношении экономики данная аналогия полностью применима. Кстати, она обнаруживает взаимосвязь между экономической теорией и политикой. Инфляция, структурная и циклическая безработица являются симптомами заболевания, которые провозглашаются основными целями экономической политики, подвергаются нормированию, и правительственные мероприятия реализуются, исходя из необходимости подведения некоторых количественных параметров под эти нормы. Следовательно, признается социальной нормой и инфляция, и безработица. Важным становится масштаб этих явлений, так что правительственные мероприятия сводятся к тому, чтобы не допустить превышения количественных стандартов, которые оформляются законодательно.

Подтвердить объективность экономических законов удается редко - таков ограничительный характер социальных наук, даже самой точной из них, пользующейся математическим аппаратом, - экономики. Существуют ценности и закономерности, которые выше данной условности и, может быть, самой экономической теории. Они и должны диктовать действия в интересах всех членов общества, чтобы не происходило обогащения одних слоев населения за счет других, противоречащего не только критериям экономической эффективности, но и элементарным нормам справедливости и морали, обогащения, которое приобретает особо циничные и совершенно разрушительные формы в периоды падения валового внутреннего продукта.

Исследователю, особенно экономисту, довольно трудно самому оценить степень новизны сформулированных им идей. В экономических науках новизна часто является кажущейся и то, что предлагается кем-то по тому или иному случаю, наверняка уже упоминалось. Примером могут быть работы Викселя и Бьюкенена относительно общественного выбора и процедур налого

обложения; Веблена, Шумпетера и Гэлбрейта - о роли инженеров и корпораций в экономическом развитии; Дж.Б. Кларка и Тинбергена - относительно взгляда на процесс планирования экономической политики и т.д. Последний факт интересен тем, что Тинбергену приписывают авторство принципа, согласно которому число инструментов политики должно быть не меньше числа целей, а в идеале требуется соответствие этих параметров. Действительно, необходимые эмпирико-математические сопровождения данного положения приводит Тинберген. Однако обоснование и общую формулировку такого же тезиса можно найти у яркого представителя американского маржинализма Дж. Кларка, отмечавшего, что “в левой руке должно быть не больше сырья, чем может быть с выгодой обработано инструментом, находящимся в правой руке, и в правой руке должно быть не больше инструментов, чем может быть с выгодой использовано для обработки сырья в левой руке, - таковы принципы планирования”[149]. Это не что иное, как формулировка указанного принципа. Будет не удивительно, если ее кто-нибуль обнаружит и у более ранних авторов. Кстати, идеи Дж.Б. Кларка относительно экономической статики и динамики находят свое отражение в более поздних взглядах Кондратьева, Харрода, Фриша и др. на эти проблемы. Видимо, это специфическая особенность развития социального знания, вызванная значительными трудностями верификации экономических гипотез, слабой предсказательной силой экономической науки, когда высказанные в прошлом идеи должны проходить проверку в новых социально-экономических условиях, поскольку могут быть востребованы жизнью и усовершенствованы.

Если механизмы преемственности экономического знания нарушаются, то это сказывается и на научных достижениях, и на эффективности экономической политики, которая снижается. Например, отказ от использования методов планификации привел к политике реформизма, не отличавшейся системностью и последовательностью, со всеми негативными результатами для развития российского хозяйства. Российская экономическая мысль, несмотря на определенные успехи за последние десять лет, вызванных расширением доступа к мировому экономическо- МУ наследию и информационных возможностей, тем не менее

находится в довольно сложном положении. Во-первых, трансформация постсоциалистических экономик обесценила некоторые теоретические наработки западных школ, которые применялись для проведения соответствующих реформ. Во-вторых, события потребовали создания теории переходного периода, но какой она должна быть и можно ли ее разработать - остается до сих пор неясным. (Спустя годы необходимость В ЭТОМ вообще отпала.) Наш ответ является отрицательным, поскольку в области социальных наук невозможно создать теорию преобразований одновременно с ходом самих мероприятий, которые в идеале должны быть сформулированы, исходя из заранее предложенного теоретического базиса. Другое дело, если вести речь о теории экономической политики, связанной с пониманием целей развития всего общества как в краткосрочном, так и в долгосрочном аспекте. Причем точно установить, какой из названных аспектов более важен, довольно тяжело в силу их взаимной обусловленности. В-третьих, большую опасность, как ни странно это звучит, таит в себе экономический рост после продолжительных лет депрессии. Нужно отметить, что многие экономисты каждый следующий год депрессии считали годом стабилизации социально-экономической ситуации или годом экономического роста, т.е. не могли точно предсказать самое ближайшее будущее. Практика приносила сюрпризы. Когда произошел рост, его внезапность и показатели стали такой же неожиданностью для подавляющего большинства российских экономистов, как и его отсутствие, несмотря на все “необходимые” усилия, предпринимавшиеся правительствами в прошлые годы. Опасность же состоит в том, что рост может стать оправданием экономической политики, которая на протяжении рассматриваемого периода была, по сути, политикой антироста. Очевидно, толчком к росту послужила девальвация в августе 1998 г., в результате которой получил необходимый стимул спрос на отечественную продукцию, покупаемую на внутреннем рынке, а также возросла разница между экспортом и импортом. Таким образом, не инвестиции послужили основой экономического роста, а стимулирование потребительских расходов, которое следует продолжать.

По проблеме экономического роста сразу обозначились две полярные точки зрения. Первая сводится к острой потребности экономики в инвестициях, которую можно удовлетворить путем дальнейшей либерализации, открытием внутренних рынков, при

влечением иностранного капитала. Причина понятна: капитальные фонды российской экономики в значительной степени изношены, морально устарели и требуют неотложной замены. Вторая точка зрения вытекает из знаменитого “парадокса бережливости”. Нужно стимулировать потребительские расходы, что позволит на начальном этапе роста загрузить свободные производственные мощности и создать основу для дальнейших инвестиций, используя высокую норму отечественных сбережений. Второй сценарий в 1998-1999 гг. и начале 2000-х годов уже находил эмпирические подтверждения. Стимулирование совокупного спроса крайне полезно для придания экономическому росту устойчивого характера, однако реализация второго сценария не запрещает прикладывать требуемые усилия по первому сценарию. Кроме того, экономическая политика по второму сценарию потребует целой серии изменений: в области валютного регулирования, денежно-кредитной политики, налогообложения, регулирования внутренних рынков и естественных монополий и т.д. При этом норма сбережений сначала снизится, но за счет прироста выпуска и реальных доходов общий объем инвестирования останется на прежнем уровне, но со временем инвестиции и сбережения возрастут. При другой политике исход может быть любым, вплоть до свертывания тенденции к росту.

Декларации в политике важны, но содержание действий отражает экономическая программа. Правительственные программы среднесрочного развития в 2000-2003 и 2004-2006 гг. включали следующие четыре основных направления:

• проведение структурных реформ;
• жесткую и реальную бюджетную политику;
• поддержку роста реального сектора экономики, особенно за счет поиска внутренних источников;
• активизацию социально-экономической политики.

Заявленные цели явно противоречат друг другу, поэтому решения смогут быть найдены только в согласительных процедурах и при условии, что правительство будет иметь четкие представления о целесообразности конкретных действий и будет понимать природу экономического роста и свою роль в его обеспечении. Требуется постоянно осознавать, что экономический рост нужен не столько для приведения в порядок государственных балансов, чтобы облегчить жизнь правительству, сколько как инструмент в реализации заданного разнообразия общественных целей. Если это разнообразие превышает ресурсные воз

можности общественной системы в широком понимании, то экономика надорвется в таком росте. Если ресурсы значительны, а качество экономической системы примитивно, значит - проводится бездарная политика или чрезвычайно сильны рычаги структурной зависимости от развитых государств и международных финансовых организаций.

Для российской экономики продолжают быть актуальными две задачи: обеспечения устойчивого экономического роста и проведения разумной экономической политики, обусловливающей такое развитие. Предстоит пересмотр коренной структуры российской экономики, поскольку цифровые показатели роста не могут отразить состояния его качественного ядра, в отношении которого имеются обоснованные сомнения.