с) Частная собственность

Современные экономисты, исходя из буржуазных условий жизни, обычно применяют термины «присвоение», «собственность» ко всевозможным социальным формациям, не замечая, что в целом ряде случаев это—только метафора. Так принято говорить о «коммунистической собственности» первобытных общин, по там, где производство и потребление совершаются сообща, нет основного момента «собственности», а именно—противопоставления собственника не-собствоннику. Дикарь-коммунист может иметь привычку к данному орудию или оружию, которым ом постоянно пользуется; но это еще—чисто-техническое отношение человека в 'вещи. Когда он не работает, любой из его родичей беспрепятственно берет орудие, если оно ему нужно, и пока оно ему нужно; в этом выражается опять-таки технический коллективизм группы, общность ее технического аппарата; и экономист, который понял бы данный случай в смысле акта ссуды, оказанной «собственником» орудия другому лицу, впал бы в наивную модернизацию первобытных форм жизни.

Элементы, зародыши «присвоения» и «собственности» возникают тогда, когда среди общины выделяется организаторская функция—начало обособления «индивидуальности». Тогда впервые создается в производственной системе противопоставление одного из сотрудников другим, и становится социально-возможным выделение некоторых орудий и предметов потребления, как принадлежащих одному лицу, в отличие от других; пример—украшения вождя, которых не может надевать никто из остальных членов общины.

Настоящая «собственность» зарождается в междугрупповых отношениях, и вначале именно как собственность родовая. Она кристаллизуется из обмена, который представляет из себя

социальную форму «присвоения» уже в полном и точном смысле этого слова. •

Акт обмена заключает в себе противоположение одной стороны, как собственника ее товара, другой стороне, как не-соб- ственнику этого товара, и обратно; вместо с тем обе стороны взаимно признают друг за другом собственность на товары. Ничего подобного не было до возникновения обмена: тогда две родовые группы, которым случалось столкнуться, являлись друг для друга не «собственниками», а только возможными или действительными врагами,—и все вещи, находившиеся в распоряжении одной из них, были для другой лишь более или" менее вероятной добычей, в зависимости от боевой силы обеих сторон. Там, где нет социальной связи, как оо не было между отдельными родовыми общинами первобытных времен, там нет и собственности, ибо она есть социальное отношение.

Дальнейшие этапы развития собственности имеют свою основу опять-таки в развитии обмена. Мы уже видели, как прогресс меновых отношений ведет ко все более глубокому обособлению ор- ганизатора-вождя среди общины, ее представителя во всех меновых актах, и как на этой почве выступает и укрепляется тенденция к признанию организатора собственником тех предметов, которые on приобрел путем обмена. Далее, ми видели, как прибавочный труд, возрастая в своем количестве, становится основою для новых и новых форм его присвоения, что ведет к усложнению и разнообразию видов собственности общинной, семейной, индивидуальной.

Порожденная обменом и эксплоатацией, частная собственность представляет наиболее законченное воплощение власти над людьми их общественных отношений и, в свою очередь, порождает самые глубокие и прочные формы социального фетишизма.

Присущий ей момент обособления, противопоставления собственников-индивидуумов, принадлежащих в действительности к одному производственному коллективу, создает то основное идеологическое извращение, что собственность понимается как отношение человека к вещам, а не как отношение между людьми.

Отношение человека к вещам объективно может быть или техническим,, когда он на практике пользуется ими для своих целей, или познавательным, "когда он изучает вещи, чтобы получить опору для практического овладения ими. В обоих случаях отношение это по существу своему не индивидуально, а коллективно, даже там, где на-лицо имеется только одна человеческая особь; ибо в своих технических и познавательных актах отдельный человек всегда исходит из коллективно накопленного трудового опыта, применяет коллективно выработанные методы, и в самой постановке своих целей определяется—в конечном счете—своей социальной средой. С этой точки зрения легко раскрывается основная иллюзия, идеологически окутывающая и затемняющая собою объективное содержание всякой «собственности» . Что собственность не есть реальное, т.-е., положим, техническое отношение человека к вещам, которые ему «принадлежат», это легко видеть на таких очень обычных фактах, когда «собственник» вовсе не приходит в действительное соприкосновенно с той или иной вещью, составляющей его «собственность».

Анализ подобных фактов с очевидностью обнаруживает, что собственность—это отношение между людьми, или, точнее, отношение общества к данной личности «собственника» и в данным вещам. Так, если ребенок, сам того не зная, является собственником многих различных вещей, то не ясно ли, что это вовсе не его отношение к вещам, а отношение общества, в котором он живет, к нему и к тем вещам одновременно? Производственная основа подобных отношений глубоко скрыта под историческими оболочками и наслоениями, одевающими развитие социального разделения труда, она недоступна сознанию .«собственников» и неизбежно фетишистически отражается в их мышлении.

Тут завершается и закрепляется идеологическое выделение личности из общества: частная собственность—это и есть принцип индивидуализма. Противопоставление «своего» и «чужого» в рамках общества отгораживает человека от человека, подобно тому, как забор отгораживает его участок земли от других участков. Другие люди объективно—сотрудники данного лица в производственной системе, субъективно" для него—«чужие», не связанные с ним, экономически безразличные или враждебные существа, тогда как вещи, принадлежащие ему как собственность, объективно—элементы внешней, несоциальной, покоряемой обществом природы, субъективно для него—нечто «свое», не безразличное и не враждебное, а близкое и дорогое. Реальная связь сотрудничества с другими людьми не только скрывается от сознания, но и замещается в нем фиктивною связью с вещами: человек не-социально относится к другим людям, и социально— к вещам. Таков фетишизм частной собственности.

По мере своего развития он все полнее подчиняет себе людей и проникает собою всю их жизнь, все их мышление. Частная собственность определяет тогда собою и строение общественной организации, и условия существования личности. Роль человека в системе производства зависит от того, какие средства производительной деятельности ему «принадлежат» или не принадлежат. Сын ремесленника продолжает специальность своего отца, потому что по наследству получил от него мастерскую и орудия; сын помещика становится общественным паразитом, потому что он—собственник земли с живущими на ней крепостными, й т. п. Вся последующая история культурного человечества до наших дней может рассматриваться, как история развития форм частной собственности от феодальной и мелко-буржуазной до крупнокапиталистической, до высшего процветания и начинающегося упадка этой последней.

Логический анализ элементов менового процесса приводит к тому, что частная собственность представляется предпосылкой обмена. Но это только потому, что мы имеем дело с уже развитыми товарными отношениями. Исторически же раз наоборот, именно обмен был той силой, которая создавали

частную собственность и прогрессивно преобразовывала ее формы. Меновой фетишизм, в различных его проявлениях, был основою развития фетишизма собственности, который есть его продолжение и обобщение. Перенося объективные социальные отношения людей в продукты их труда под именем «стоимости» товаров, человек субъективно становится в то «социальное» отношение к этим продуктам, которое обозначается словом «собственность». Только то, что имеет «стоимость», является жизненно близким человеку в качестве его «собственности»; скрытая в вещах сила кристаллизованного человеческого труда делает эти вещи источником власти над трудом других людей, как это с очевидностью обнаруживается в отношениях рабства и крепостного права, и вообще во всякой купле-продаже власти над людьми или их помощи к содействия.

Становясь принципом общественной организации, частная собственность завоевывает и преобразует, приспособляя к себе, самые различные области идеологии. Жизнь правовая весьма рано проникается этим принципом и подчиняется ему; о том свидетельствует выработка римского права в древнем мире и его «рецепция», принятие разными странами в конце Средних веков п в начале Нового времени. Медленнее и позже принцип этот получает такое же господство в сфере морали, вообще более консервативной, чем право, и дольше сохраняющей преобладание авторитарной тенденции; только в буржуазном мире успевает сложиться последовательно-индивидуалистическая этика, где царит дух собственности и расчета.

Организация семьи, не перестраиваясь целиком на этой новой основе, в сильной степени подвергается ее влиянию, превращаясь в комбинацию кровно-авторитарных отношений с индивидуально-собственническими; легко видеть, как тесно сочетаются оба эти элемента, напр., в отношении главы семьи к его жене и их детям. С другой стороны, организация государства, долго еще сохраняя авторитарную схему в своем строении, на деле все более становится организацией охраны и развития частной собственности, пролагая путь к ее полному господству, иногда сознательно и планомерно, чаще непреднамеренно и стихийно.