ПРОБЛЕМЫ РОССИЙСКОЙ СУДЕБНОЙ СИСТЕМЫ

В.В. Волков

Институт проблем правоприменения

при Европейском университете в Санкт-Петербурге

Стенограмма выступления

Я буду говорить в основном о судебной системе. Начну с обозначения не­которого парадокса, который присутствует в российской судебной системе или в отношении к ней со стороны общества.

Разрешение этого парадокса видится следующим образом. Он не относится к тем аспектам судебной системы, которые работают хорошо, прежде всего к ар­битражной системе, и скорее всего не относятся к гражданским делам, к граж­данскому судопроизводству. И то, и то объединяется следующим, что и в ар­битражной системе, и в гражданском судопроизводстве граждане сами обраща­ются в суды, во-вторых, там нет гособвинения, нет прокурора. Поэтому логично предположить, что в принципе общественное мнение и фактор недоверия судам относится прежде всего к уголовному процессу, к судам общей юрисдикции, там, где присутствует прокурор.

Соответственно, это и те же самые процессы, о которых мы говорим как о резонансных процессах. То есть общественное мнение в целом складывается не из опыта тех людей, которые имели дело с судами, особенно по своей воле пода­вали иски, а общественное мнение скорее складывается из реакции общества на резонансные уголовные процессы, прежде всего в отношении крупных и извест­

ных предпринимателей, а также процессы, носящие политический оттенок, ко­торые, понятно, всегда заканчиваются поддержанием стороны обвинения.

На самом деле и крупные резонансные процессы, и политические про­цессы в нашей стране в целом ничем не отличаются от массы уголовных дел, которые обрабатывает российская судебная система в ежедневном порядке. Здесь мы видим следующую проблему. Зависимость российской судебной системы выражается в том, что судьи склонны поддерживать позицию гособвинения в 99% случаев, в том, что касается оправдательных приговоров, и примерно 90% случаев поступления запроса от следственных органов на заключение человека под стражу во время предварительного следствия. То есть человек будет сидеть, причем это может исчисляться довольно длительными сроками, до того, как его вина доказана. Причем решение о том, что человек будет находиться под стра­жей, принимает суд, и суд только в 10% случаев отклоняет запросы следствия на такое действие. Это, конечно, очень удобно следствию. Обвинительные пригово­ры - в 99% случаев суд идет за позицией прокуратуры, прокуратура и следствие относятся к исполнительной власти. Это удобно сравнивать с долей оправда­тельных приговоров в Европе (15-20%), в дореволюционной России еще выше, даже в СССР в 1946 г. было еще 15% оправдательных приговоров. Здесь мы - я имею в виду Институт проблем правоприменения - в принципе понимаем, из чего складывается такая зависимость российских судей в 99% случаев от пози­ции прокуратуры.

Как генерируется социально и организационно обвинительный уклон? Мы в Институте проблем правоприменения проводим эмпирические исследования - от анкетных опросов судей до интервью и даже фокус-групп с судьями. В целом мы более или менее разобрали по винтикам то, как работает судебная система, и, в общем, нам понятно, откуда генерируется такая позиция судей - повышенная чувствительность к позиции гособвинения. Во-первых, это чисто институцио­нальные механизмы. Это политика вышестоящих судов, которые склонны отме­нять оправдательные приговоры, они отменяются в 4,5 раза чаще, чем обвини­тельные приговоры. Обжалуются оправдательные приговоры значительно чаще, чем обвинительные.

вынося оправдательный приговор, они с большой вероятностью столкнутся с отменой этого приговора вышестоящей инстанцией, и потом при постоянной практике они столкнутся с тем, что их судейская карьера будет под угрозой. Это ничего общего не имеет с какой-то внутренней установкой, это то, что можно было бы назвать жесткой властью, вполне понятный стимул. Кроме того, про­куратура неформально визирует назначения судей, а также прокурор может по­дать представление для возбуждения дела о коррупции в отношении судьи.

Но есть более мягкие механизмы власти, это то, что мы называем общая социализация, выражающаяся, в частности, в том, что 22% судей вышли из про­куратуры, следовательно, их профессиональная социализация - это более пожи­лые судьи - прошла в прокуратуре, соответственно, они сохраняют определен­ные связи и близость корпоративных ценностей. Судьи и прокуроры - и ин­тервью это показывает - продолжают повседневное общение и являются членами одних и тех же социальных сетей, и вплоть до пространственной близости, т. е. суд и прокуратура находятся в одном здании. Того самого институционального разделения или на уровне профессиональной культуры отделения суда от совет­ских правоохранительных органов не произошло. И мы были склонны этот об­винительный уклон объяснять именно этими институциональными факторами.

Но потом появились данные, которые собрал Алексей Трошев, и тут наши гипотезы на самом деле нуждаются в серьезном пересмотре. Он спросил: а как же обстоят дела в других постсоциалистических странах или постсоветских странах? Смотрим.

Если мы смотрим на долю оправдательных приговоров, там картина тоже очень похожая на Россию. Доля оправдательных приговоров немного выше, но в целом очень сопоставимая с Россией на уровне 1-2-3%. Опять же судебная

власть в этих странах стала независимой, судебные заседания стали соревнова­тельными, судьи сменились, было введено пожизненное назначение, но поведе­ние судей опять же не меняется. Они подтверждают позицию гособвинения. И это, в общем, загадка, которая требует дальнейшего исследования, здесь мы имеем дело с мощнейшим процессом path dependence.Понятно, что судебные системы являются по природе своей очень консервативными. Они такими и должны быть. Но, тем не менее, мы видим, что 20 лет судебных реформ в пост­советских, постсоциалистических странах не так сильно изменили поведение судейского корпуса, несмотря на физическую смену состава. Когда это происхо­дит, мы говорим о мощнейшей институциональной инерции. Я сейчас вам не дам ответа на этот вопрос, потому что это work in progress,нам придется еще долго с этим разбираться и понимать, почему же так происходит.

Я хотел просто обратить внимание на такую загадку, которая возникает. Плохие новости состоят в том, что российская судебная система страдает обви­нительным уклоном. Может быть, хорошая новость состоит в том, что она в этом не одна, а все постсоветские системы таковы. Это проблема институцио­нальной инерции. Единственное, что мы сейчас можем сделать - это высказать некоторую гораздо более серьезную гипотезу, которая еще нуждается в некото­рой операционализации и эмпирической проверке. Эту гипотезу я условно бы назвал, что мы имеем дело с правовой системой советского типа, на уровне ми­ровой судебной практики, как с отдельной судебной системой.

Мы привыкли к тому, что в мире есть две системы - англосаксонская пре­цедентная система common law,и континентальная система, статутная, civil law. Мы не привыкли к тому, что есть третья система, мы, в общем, себя относим скорее к континентальной системе, но с точки зрения процесса англосаксонская система соревновательная. Там стороны обвинения и защиты имеют полномо­чия производить следственные действия, собирать доказательства, а потом они соревнуются в убеждении судьи, который выступает арбитром, и кто убедитель­нее доказал позицию, на сторону того встает судья. Континентальная система, европейская - она называется, в общем, инквизиционной, слово страшное, но практика на самом деле не столь страшна - просто означает, что судья играет ведущую роль в процессе расследования, т.е. он санкционирует расследование, он санкционирует сбор фактов и доказательств. Во Франции это просто прямая ответственность судьи - собирать факты и доказательства, следствие сосредото­чено под судьей, на стороне судебной власти, и судебная власть его инициирует, а следствие не обладает той независимостью, хотя система инквизиционная. Ин­квизиция - это когда инициатива в установлении истины и в проверке принадле­жит не пострадавшему, не защите, а непосредственно суду.

Советская система в этом смысле уникальна, если на нее посмотреть, можно было бы ее назвать обвинительной, это сильнее, чем инквизиционная. Дело в том, что там следствие и прокуратура фактически устанавливают вину, делают проект приговора, а судья только проверяет работу органов дознания или следствия, являясь последней инстанцией. То есть фактически, как вы ни укрепляете независимость суда даже в рамках этой системы, добиться другой его позиции будет трудно, потому что в рамках всего уголовного процесса как некоторого целостного процесса и целостного, может быть, юридического ми­ровосприятия судья занимает подчиненное, последнее место. И, в принципе, если бы судьи российские действовали организованно, объективно, если не хва­тает доказательств, если серьезные процессуальные ошибки, то они бы оправды­вали, и их бы не ставили в позицию, что оправдание опасно для их карьеры, то это привело бы к внутреннему конфликту внутри всей правоохранительной сис­темы. Получалось бы, что, во-первых, следствие и прокуратура работают вхоло­стую, а, во-вторых, оправданный человек мог бы подавать встречные или ответ­ные риски по поводу неправомерности возбуждения уголовного дела, причине­ния ущерба и т.д., и это бы очень сильно подорвало влияние исполнительной власти в лице прокуратуры. Единственный способ функционирования системы, построенной исторически с такой архитектурой, это, действительно, когда судья выносит очень мало оправдательных приговоров в том смысле, что оправдатель­ный приговор является только штампом того, корректно или некорректно с про­цессуальной точки зрения было проведено следствие. Поэтому в данном случае, с одной стороны, мы понимаем, какие нужно ввести меры для того, чтобы судьи стали гораздо более независимые, у нас есть такие меры. С другой стороны, опыт постсоциалистических стран показывает, что этого, возможно, недостаточно.

Для того чтобы российская система была не обвинительной, а более со­ревновательной и объективной, нужны гораздо более фундаментальные реформы самого процесса. Вы можете спросить, а как же, если в постсоветских странах Европейского союза или в бывших советских республиках типа Грузии, где были проведены реформы, но суды ведут себя точно так же, но нет такого недоверия к судам и такого произвола. Ответ прост: там были проведены параллельно очень сильные реформы правоохранительных органов, так, что они не генерируют та­кого числа уголовных дел и не имеют такого сильного интереса в том, чтобы генерировать уголовные дела, они гораздо сильнее поставлены под обществен­ный контроль. Поэтому это несовершенство или советское наследие, обвини­тельное, компенсируется серьезными реформами на первой фазе всего процес­са, т.е. реформами оперативных органов, следственных органов и прокуратуры.

У нас на самом деле дилемма. Произвол правоохранительных органов мо­жет сдерживаться независимым судом, но в рамках той модели, которая есть, вероятность того, что это будет, не очень высока. Поэтому вопрос состоит в том, на что обратить первоочередное внимание - на реформу судебной системы или на реформу правоохранительных органов. Грубо говоря, система все равно оста­ется постсоветская целостная, судебная власть не является властью отдельной, как предполагает Конституция, как это положено по Конституции, она является все-таки по логике своего функционирования частью правоохранительной сис­темы. И мы тут можем либо реформировать то, что на входе в правоохранитель­ной системе, т.е. на стадии оперативной работы, возбуждения уголовных дел и надзора за уголовными делами, или на выходе, там, где судьи выносят при­говор. Это серьезная дилемма, которую надо осмыслить. Я на этом закончу.