Введение. Есть ли прогресс в экономической науке?

Перед вами критическое исследование теорий прошлого; оно сосредоточено на теоретическом анализе наследия ведущих экономистов и оставляет в стороне их жизнь, интеллектуальное развитие, их предшественников и их эпигонов.

Конфликт между теми, кто рассматривает раннее экономическое учение как просто "неверные мнения умерших людей", и теми, кто усматривает в нем хранилище ряда проницательных предвидений, простирается далеко за пределы экономики. Это основополагающее разделение в подходе к истории мысли вообще. При небольшой подготовке по немецкой философии этот конфликт можно представить в виде двух полярных противоположностей — абсолютизма и релятивизма. Релятивист рассматривает каждую отдельную теорию, выдвинутую в прошлые эпохи, как более или менее точное отражение тогдашних условий — каждая теория в принципе равно оправданна в своем собственном контексте; абсолютист же следит только за строго интеллектуальным развитием предмета, которое он рассматривает как неуклонный прогресс от ошибки к истине. Релятивисты не могут классифицировать теории различных периодов в терминах "лучше" или "хуже"; абсолютисты не могут удержаться, — «Экономическая мысль»

чтобы ке делать этого. Сегодня, конечно, мало кто из комментаторов придерживается какой-нибудь из этих позиций в столь крайней форме, но почти каждого историка по экономической мысли можно отнести к тому или иному полюсу своеобразного континуума подходов к теориям прошлого.

Любую из двух точек зрения можно дробить и дальше. Один вариант релятивистской позиции, например, заключается в том, что идеи экономистов суть не что иное, как разумное обоснование классовых или групповых итересов или, сделаем еще шаг вперед, подобие аргументированных выступлений прокуроров и защитников, преследующих на деле своекорыстные цели.

Такова доктрина "идеологии" или "ложного сознания", которая в своей марксистской форме навсегда отождествляет идеологическое предубеждение с апологетическим намерением, хотя оба они никоим образом не равнозначны. Первое издание работы Э. Ролла "История экономической мысли" (1939) совершенным образом подтверждает этот подход, хотя в более поздних изданиях автор не идет дальше заявлений о том, что изменения в экономических институтах оказали "огромное влияние" (голословное утверждение!) и на экономическое мышление.

При оценке справедливости экономической теории релятивистам всегда приходится игнорировать условия внутренней связности круга вопросов, внутри которого эта теория может иметь смысл, и сосредоточивать внимание только на соответствии ее с исторической и политической обстановкой. Но Роджин идет дальше и утверждает, что объективное значение определенной экономической теории кроется в ее рекомендациях по практической политике; что еще хуже, так это то, что он, кажется, имеет в виду не логические следствия из теории, приложимые к политическим проблемам своего времени, а скорее политические следствия, как они представляются экономисту XX века, пишущему под влиянием Великой депрессии. Порочность такого подхода в целом видна из того, что редко экономические теории разрабатываются для достижения конкретных политических выводов — напротив, вновь и вновь экономисты рекомендовали и рекомендуют диаметрально противоположные политические меры, ссылаясь на авторитет одной и той же теории.

В своих умеренных версиях релятивистское разъяснение может привести к действительно ценному сплаву истории экономической мысли с историей политической и моральной философии на фоне экономической и политической истории. Одним из лучших примеров такого широкого подхода являются лекционные заметки В.К. Митчелла "О видах экономической теории" (1949), где концепция "перехода идей одна в другую и развития этих идей последующими поколениями" сознательно снижается как "интеллектуальный трюк".

академическим предметом лишь в 1880-е годы и с тех пор, возможно впервые, "переход от одной идеи к другой" все-таки господствовал в развитии предмета. Ни один реляти* вист не оказался в состоянии осуществить институциональную или историческую трактовку развития теории после классической эры, которая завершилась около 1870 г.: они либо, как Митчелл и Грей, пренебрегают современным периодом, либо, как Ролл и Роджин, уходят от своей позиции в трактовке экономических идей после 1870 г.

Вообще говоря, абсурдно полагать, что только экономическая и социальная история может предоставить ключ к интеллектуальным переменам в таком предмете, как экономика. Многие релятивисты заявляют только, что экономисты всегда пишут sub specie temporis 1 и что знание превалирующего исторического контекста "озаряет" теории прошлого. Это очевидная правда, но интересно, почему необходимо это так настойчиво доказывать, если это только не хитроумная комбинация с целью заставить нас забыть, что идеи имеют свою собственную движущую силу. Как заметил Джейкоб Вайнер, релятивизм часто доходит до своего рода подтасовок с исторической необходимостью.

Из доктрин, сообща разделяемых ими, экономические историки, кажется, извлекают заключение, что при наличии достаточной информации господство определенной теории в любой период можно было бы объяснить в свете преобладавших тогда жизненных обстоятельств. Курьезный вывод из этого состоит в том, что и их самих также можно оправдать путем апелляции к таким особым обстоятельствам. Есть некоторые очевидные препятствия тому, чтобы принять такую точку зрения. Она привела бы к заключению, что ни один век, кроме, пожалуй, нынешнего, не может совершить серьезной теоретической ошибки. Эта точка зрения пренебрегает тем фактом, что одним из исторических обстоятельств, претерпевшим эволюцию, стала способность к экономическому анализу ("Исследования по теории международной торговли", с. 110).

Никакие предположения об экономическом поведении не являются абсолютно верными и никакие теоретические заключения не являются действительными на все времена и повсеместно, но будет ли кто-нибудь всерьез отрицать, что в вопросе методов и аналитических построений в экономической науке был достигнут прогресс? Например, Адам Смит надежно ухватил способ, каким рыночный механизм способен координировать независимые решения продавцов и покупателей, но от него ускользнуло нечто столь принципиальное, как функциональное отношение спроса и цены. Ему никогда не приходило в голову, что можно точно показать, в каком смысле децентрализованная экономика дает оптимальные результаты, и потребовалась сотня лет, прежде чем Вальрас, Маршалл, Пигу и Парето выявили логику суждений Смита о деятельности "невидимой руки". Мысли, подобные этим, рождают абсолютиста, который взирает с нынешних высот на ошибки старых авторов и не может удержаться от заключения, что истина в значительной степени концентрируется в предельном приращении к экономическим знаниям.

Очень похоже на то, что абсолютисты появляются на свете от чрезмерного чтения трудов релятивистов. В наши дни трудно оценить, насколько свежим — для поколения, воспитанного на релятивистских текстах Бланки, Рошера, Инграма и Косса, — был иконоборческий подход Кэннана в его известной книге "История теорий производства и распределения" (1893) — подлинном каталоге элементарных ошибок великих экономистов. Тем не менее признание того, что экономическая теория действительно добилась прогресса, не должно затмевать слишком неравномерную степень улучшений, которые стали олицетворением истории аналитического прогресса в экономике. Общее проникновение в чистую логику системы ценообразования обусловило то, что эти достижения оказались включенными в определенную теоретическую конструкцию, связанную с условиями и проблемами, присущими своему времени. Поскольку масса идей отступает под натиском критики, многое из того, что еще остается ценным, отвергается в атмосфере восторга в связи с последним новшеством. В результате история экономики является не столько хронологическим изложением непрерывного накопления теоретических достижений, сколько рассказом о преувеличенных интеллектуальных революциях, в которых уже известные истины отвергаются в пользу новых открытий. Поистине иногда кажется, будто экономика продвигалась

вперед, влекомая чувством симметрии, которое требует, чтобы каждая новая теория всегда была точной противоположностью старой.

В первой половине XIX в. сама экономика рассматривалась как исследование "природы и причин богатства народов" (Смит), "законов, которые регулируют распределение произведенного на земле” (Рикардо) и "законов движения капитализма” (Маркс).

Однако после 1870 г. экономику стали рассматривать в качестве науки, которая анализировала "человеческое поведение как отношение между данными целями и ограниченными средствами, имеющими альтернативные возможности применения" удачное определение, сформулированное в 1932 г. Роббинсом: при буквальном понимании этой дефиниции многое из происшедшего ранее теряет право называться экономической наукой. После двух столетий заботы об увеличении ресурсов и росте потребностей с 1870 г. экономика стала в основном исследованием принципов, управляющих эффективным распределением ресурсов при условии, что и ресурсы, и потребности заданы заранее. Классическая экономическая теория была настолько же макро-, насколько и микроэкономикой; неоклассическая теория была уже только микроэкономикой; макроэкономика вновь обрела себя при посредстве Кейнса и в течение десятилетия или около того фактически заменила микроэкономику. Сомнительно, могут ли подобные драматические сдвиги фокусировки объясняться только в терминах интеллектуальных сил, как это склонны доказывать абсолютисты. В конце концов даже простая экономическая теория создается для того, чтобы пролить свет на актуальное поведение экономической системы. Должно ли такое крутое изменение акцентов, как в случаях "маржиналистской революции" или "кейнсианской революции", обязательно быть связано с переменами в институциональной структуре общества и появлением новых практических проблем?

Одна из возможностей состоит в том, что такие изменения акцентов внутри экономической науки вызваны переменами в философских позициях или доминантных способах рассуждения. Именно в противовес этому релятивистскому толкованию Шумпетер и настаивал на строго автономной природе экономической науки. Хотя политические предпочтения и философско-ценностные ориентации экономистов и посягают на развитие экономической науки, заявил он, они абсолютно не воздействуют на нее: "Экономический анализ никогда не формировался с помощью философских мнений, которые, случается, бывают у экономистов". Это образец безоглядного "позитивизма", выказанного во вступлении к его монументальной "Истории экономического анализа" (1954), фактически он не выдерживается в основной части текста, половина которого отведена историческому повествованию, политической теории и философскому общественному мнению, вероятно, из-за их причастности к экономической теории. При близком рассмотрении оказывается, что Шумпетер имел в виду не то, чтобы экономический анализ был логически независим от философии, а, скорее, что философские убеждения экономистов не имеют отношения к обоснованности выдвигаемых ими экономических гипотез. Последнее мнение уж слишком хорошо воспринимается. Свидетельство тому — многочисленные псевдообьяснения, рассматривающие историю экономической мысли в плане борьбы между соперничающими философскими принципами, например "индивидуализм" против "универсализма" (Спанн О. История экономики, 1930), или биологический взгляд на экономическую систему как на организм в противовес механическому взгляду на систему как на машину (Хей- манн 3. История экономических учений, 1945), или, коли уж на то пошло, аксиологи- чески нейтральная социальная наука в противовес перегрузке оценочными подходами (блестящая работа Г. Мюрдаля "Политический элемент в развитии экономической мысли", 1953; в книге высмеиваются попытки освободить экономику от ценностных суждений и косвенно осуждается всякий анализ, который на поверку оказывается связанным с философскими или политическими предубеждениями).

Но почему в самом деле нужно ограничиваться философскими или политическими пристрастиями? В. Вайскопф в "Психологии экономики" (1955) подвергает великих экономистов психоанализу, открывая, например, новый смысл в известном замечании

Петти, что "земля — это мать, а труд — это отец ценности"г. Для Рикардо и Мальтуса, отмечает он, плодовитость женщин и скудость Матери Земли — вот где коренятся все экономические невзгоды, в то время как единственным источником ценности является "мужской" фактор труда. Но это как раз то, чего мы могли бы ожидать от мышления людей патриархальной цивилизации, заключает он, ликуя. Нельзя исключить, конечно, что знание психологических причуд великих экономистов могло бы по-новому высветить их теории, но выводить эти теории из психологической ассоциации слов значит пренебрегать систематическим логическим характером и эмпирическим содержанием экономического анализа.

Можно допустить, что даже в самом чистом своем виде экономическая теория неявно содержит политические примеси и в этом смысле работает на политическую пропаганду того или иного типа. Этот элемент пропаганды — неотъемлемая часть предмета, и даже когда мыслитель усердно сохраняет чувство олимпийской бесприча- стности, философские и политические предпочтения присутствуют в самом начале анализа при формировании того, что Шумпетер определил бы как его "видение", имея в виду преданалитический акт выбора определенных черт реальности для рассмотрения. Здесь проблема не в отрицании наличия пропаганды, а в отделении научных идей от идеологии, в которую они постоянно включены, и в представлении этих идей для научной проверки с целью их утверждения. Более того, пропаганда — это не то же самое, что ложь; к примеру, сказать, что Карл Маркс хотел дискредитировать капитализм и начал с предубеждений в отношении его недостатков, не означает, что по этой причине его анализ ничего не стоит. Политические предрассудки могут даже помогать научному анализу — критик капитализма, скорее всего, обратит больше внимания на действительные недостатки системы, и, конечно, не случайно замечания того же Маркса по поводу экономических циклов на пятьдесят лет опередили его время.

Задача историка экономической мысли — показать, как определенные предубеждения ведут к различным видам анализа, а затем задаться вопросом, сохраняет ли этот анализ свое значение, если его освободить от идеологической подкладки. Вряд ли Рикардо развил бы свою теорию международной торговли без сильной антипатии к классу лендлордов; но эта теория выжила, оставшись и без его предубеждений. Однако, когда дело дошло до доказательства, что лендлорды не заинтересованы в проведении сельскохозяйственных улучшений, идеологическая предвзятость не позволила ему прийти к верному результату, т.е. верному, исходя из его собственных предпосылок. История экономической мысли полна подобных примеров, и ничего не добиться, коллекционируя плоские обобщения о взаимосвязи между ценностными суждениями отдельных экономистов и качеством их теоретической работы. Пропаганда и идеология присутствуют всегда, но таков уж порядок, которого требуют правила научной процедуры, заведенной в экономике привычками поколений, — экономическая наука всегда цепляется за предрассудки вчерашнего дня.

Проблемой, которая дала первоначальный импульс экономической науке, той "тайной", что пленяла Адама Смита так же, как и любого современного экономиста, является проблема рыночного обмена: в экономической вселенной присутствует ощущение порядка, и этот порядок не навязан сверху, а каким-то образом является результатом обменных сделок между отдельными лицами, причем каждая из сторон стремится максимально увеличить свою собственную выгоду. Таким образом, история экономической мысли — не что иное, как история наших попыток понять действие экономики, основанной на рыночных операциях. Но хотя общепринятое учение всегда было связано с анализом рыночных систем, структура этих систем со временем значительно изменялась, и, чтобы пролить свет на эти изменения, каждое поколение применяло различные концепции и методы анализа. Невозможно применять выводы, полученные одним методом анализа, соответствующим определенной экономической обстановке, для вынесения суждений по результатам другого метода, соответствующего иной обстановке, — одну модель нельзя использовать для оценки другой модели. Не попадаем ли мы тогда в объятия релятивизма? Есть ли наверняка универсальные критерии, которые можно применять ко всем теориям?

Нам достаточно часто говорили, что наука представляет собой бесконечный процесс попыток опровержения гипотез. В этом смысле объем приемлемых экономических знаний в любой момент охватывает все теории, которые еще не опровергнуты. Но как опровергаются экономические теории? Огромная трудность проверки экономической теории — что старой, что современной — заключается не столько в невозможности проведения контролируемых экспериментов и тем самым установления истинности теорий раз и навсегда, а скорее в том, что при отсутствии подходящих лабораторных условий экономисты (а коли на то пошло, и все исследователи в общественных науках) не могут прийти к согласию по поводу определенных эмпирических критериев для опровержения гипотез. Хуже того, они часто расходятся во мнении в отношении фундаментальных характеристик теории. Например, была ли неоклассическая теория совершенной конкуренции выдвинута в качестве гипотезы о том, как на самом деле действуют фирмы и частные хозяйства, или же она была предназначена для обеспечения идеальных критериев оценки того, действовали ли они так, как им подобает? Если правильным толкованием будет первый вариант, то сравнение с наблюдаемым рыночным поведением действительно является проверкой надежности теории, но если правилен второй вариант, то тот факт, что ни одна из существующих рыночных структур не соответствует заложенным в теории условиям, является вызовом экономической политике. Конечно, теория совершенной конкуренции может быть как "позитивной", так и "нормативной”, в зависимости от цели, ради которой она применяется. Позитивные теории об общественном строе по сути своей не могут быть опровергнуты окончательно только одним неблагоприятным результатом. Элемент оценки неизбежно становится частью их анализа, и именно по этой причине релятивисты и абсолютисты могут продолжать спор о верности теории сравнительных издержек или уместности трудовой теории ценности. С другой стороны, нормативные теории никогда не могут быть оценены эмпирически. Чтобы еще больше запутать дело, в экономике существует много примеров теорий, которые выглядят ни позитивными, ни нормативными, а просто таксономическими, предлагающими хорошо разработанный набор полочек, по которым могут быть рассортированы экономические феномены. Теория общего равновесия Вальраса является тому превосходным примером. Должны ли мы безжалостно устранять все подобные теории в интересах "принципа возможной опровергаемости"?

История экономической мысли — это испытательная площадка для ответа на такие вопросы. В какой мере экономическая наука есть просто закамуфлированная таксономия? Как экономисты реагировали на нормативные теории? Какие позитивные теории были опровергнуты путем сравнения их предсказаний с действительным миром? Ответы кроются в том, чем была и остается экономическая наука, а то,чем она является сейчас, формируется опытом прошлых поколений.

Мы начали с заявления: "Критика предполагает наличие критериев оценки, и мои критерии — это мерки современной экономической теории". Все сказанное затем наглядно демонстрирует, что даже это невинное высказывание подлежит множеству толкований, и действительно, порой совсем не очевидно, что это означает — применять мерки современной экономической науки. Где те критерии, которые мы все сейчас принимаем? Не здесь ли причина, по которой нам все еще необходимо терзаться историей экономической мысли?

Итак, все-таки есть ли прогресс в экономической науке? Ясно, что ответом будет "да" — аналитический инструментарий постоянно совершенствовался и наращивался; эмпирические данные все в большей и большей степени упорядочивались и выстраивались для выверки экономических гипотез; метаэкономические предубеждения неоднократно разоблачались и отделялись от сути теорем, которые можно проверить и которые лишь запутывались этими предрассудками; и работа экономической системы понимается лучше, чем когда-либо ранее. И все-таки релятивисты в чем-то правы. Развитие экономической мысли не происходило в виде однозначно линейного движения к нынешним истинам. В процессе этого развития было много окольных движений и отклонений, навязанных запросами времени и места. Следовательно, принимаем мы

релятивистское или абсолютистское толкование предмета, это целиком зависит от вопросов, которые мы хотим поставить. Если комментатор стремится объяснить, почему определенные люди придерживались определенных идей в определенное время, в поисках полного ответа он должен выглянуть за рамки области интеллектуальных споров. Но если он желает узнать, почему некоторые экономисты в прошлом придерживались трудовой теории ценности, тоща как другие полагали, что ценность определяется полезностью, — и все это не только в одно и то же время и в одной и той же стране, но и в различных странах и поколениях, — то он вынужден сосредоточить внимание на внутренней логике теории, волей-неволей становясь абсолютистом.

Если в следующих главах мало сказано о Zeitgeist, социальной среде, экономических институтах и философских течениях, то это не потому, что эти темы не важны, а потому, что они выходят за рамки нашего исследования. Что знают экономисты? Как много объясняет экономическая наука? Каковы критерии, по которым принимались или отвергались экономические теории? Каковы характерные черты устойчивых экономических идей? Каково практическое использование экономических знаний? Таковы вопросы, к которым обращается эта книга. Мы вернемся к этим вопросам в последней главе. Но, конечно, ответы будут возникать постоянно, начиная с первых страниц и до последних.