Добро outgoing, добро incoming

В жизни часто случается, что честный страдает, а подлец живет в достатке. Какой же онтологический статус имеет добро в данном случае? В чем заключается логика? Существует ли вообще какая‑нибудь корреляция между добром или злом, которое творим мы (outgoing ), с добром или злом (со справедливым воздаянием), которое достается нам (incoming )? Из того, что было сказано раньше, может показаться, что эта взаимосвязь абсолютно непредсказуема.

Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И сказал я: и это – суета!^[214]

Точно так же, в полном объеме и с огромной горечью осознает это и автор псалмов:

А я – едва не пошатнулись ноги мои, едва не поскользнулись стопы мои, – я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых, ибо им нет страданий до смерти их, и крепки силы их; на работе человеческой нет их, и с прочими людьми не подвергаются ударам^[215].

И зачем делать добро? Ведь уделом многих библейских персонажей было страдание. Ответ может быть только один: ради самого добра. Оно способно быть воздаянием само по себе. Добро вознаграждается, причем не обязательно материально, но нравственность, строго говоря, нельзя оценивать экономически, с точки зрения ее рентабельности. Иудеи должны были делать добро не смотря на то, выгодно это или нет. Если оно вернется, будем считать это бонусом^[216], а не мотивом. Между благодеянием и вознаграждением за него прямой связи нет.

В Ветхом Завете это рассуждение приобретает особый смысл. Добро (incoming ) мы уже получили. Добро (outgoing ) мы должны творить из благодарности за добро (incoming ), которое было сделано нам в прошлом^[217].

Еще одно замечание, касающееся нравственности и аскезы. Как мы позднее увидим, особенно в связи с учением стоиков и эпикурейцев, важную роль в экономике добра и зла играет вопрос, может ли человек наслаждаться земной жизнью. Кажется, что как раз в таком случае он имеет право ожидать максимизации собственного блага. А может ли человек претендовать на материальное или эмоциональное вознаграждение за совершенное добро? Иммануил Кант придерживался мнения, что если добро (outgoing ) оплачено добром (incoming ), то мы не сделали ничего похвального или нравственного, так как увеличение нашего блага (что ожидаемого, что случайного) отвергает нравственность нашего поступка.

Иудеи предложили любопытный компромисс между учениями стоиков и эпикурейцев. Их основные взгляды мы разберем позднее, а сейчас коротко отметим: стоикам было запрещено стремиться к собственной выгоде, то есть к благу для себя, – они не имели права его принимать во внимание и на него рассчитывать. Они были обязаны просто жить по правилам (основным недостатком данной школы было слабое обоснование внешних причин, вызвавших появление этих правил, и их кажущейся универсальности) и равнодушно относиться к результатам своих действий.

Эпикурейцы делали все, чтобы максимизировать свою выгоду, не обращая внимания на правила (заранее установленные внешние предписания только отвлекают от того, что увеличивает благо, – это один из главных козырей эпикурейской школы; им не нужны были нормы, данные извне; они утверждали, что в каждой конкретной ситуации они должны считаться только с ней самой и больше ни с чем).

Древнееврейская религия предлагает вариант, находящийся где‑то посредине:

Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд^[218].

Иными словами, существуют ясные (данные извне) правила, которых нужно придерживаться и через которые нельзя переступать.

Христианство позднее опять вернулось к более аскетичному взгляду^[220] на поиск выгоды, то есть на наслаждение жизнью. Притча о Лазаре, как и многие другие, может служить этому хорошим примером:

Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях и желал напитаться крошками, падающими со стола богача, и псы, приходя, лизали струпья его. Умер нищий и отнесен был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: «отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем». Но Авраам сказал: «чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь – злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь»^[221].

Иными словами, здесь как бы говорится: состоятельный человек уже радовался жизни на земле, и поэтому после смерти будет страдать, а бедняк, наоборот, будет благословен, потому что на земле добра не дождался. О нравственности богача или Лазаря нам ничего не известно (из самой истории можем только что‑то предполагать, а в повествовании этому вообще не придается значения). Единственное различие между ними в том, что богач наслаждался всеми радостями жизни на земле, в то время как Лазарь страдал.

К отношениям между добром, нами творимым, и добром, нам достающимся, мы вернемся в отдельной главе второй части книги, где разместим на символической оси добра и зла различные взгляды на этику и мораль.