Введение. Постановка проблемы и рассуждение о методе.

Настоящее исследование представляет собой попытку переос­мысления места и роли философии в современном моиополярном мире. При этом речь пойдет, главным образом, о возможных путях даль­нейшей эволюции современной российской философии, интеллекту­альный и институциональный статус которой вызывал большие сом­нения еще до ее формальной институционализации (декабрь I99I г.).

B целом, позиция А.Б.Мигдала относительно философии до­статочно конструктивна: он не настаивает на элиминации из вузов­ской среды философствования как такового, а ограничивается весьма умеренными пожеланиями перехода от "общей" философии к "конкретной" или "прикладной" (*II.82. C.29). B аналогичном плане структурирует свои исследования и академик Р.А.Абдеев, автор кон­цепции "философии информационной цивилизации" (См. *I.1.).

Примечательно, что качественно иное, гораздо более радикаль­ное отношение к институализирующейся российской философии в этот же период демонстрируют видные деятели российской гумани­тарной культуры, косвенно придавая, тем самым, оправдательную тональность не только специальной, но и учебной философской лите­ратуре.

Между тем, по словам Ницше, “благопристойные вещи, как и благопристойные люди, не носят своих доводов так прямо в руках. Неприлично показывать все пять пальцев. Что сперва требует доказа­тельства, то имеет мало ценности.”( *11.92. C.565.) Если у философов возникает настоятельная потребность доказывать нужность филосо­фии обществу, причем, даже в учебной литературе, то это однозначно свидетельствует о глубочайшем кризисе философии в настоящем об­ществе.

2.

Очевидно, что в изменившемся социуме и философствование должно измениться; единственная подлинно значимая из возни­кающих здесь проблем заключается в определении направления по­добного изменения. Последнее обстоятельство повлекло за собой ак­тивные философские дискуссии, имевшие своей конечной целью су­щественное уточнение представлений о предмете и интеллектуальном статусе философии. Помимо упоминавшихся выше А.Б.Мигдала, Р.А.Абдеева, Д.С.Лихачева и Э.Неизвестного, в них приняли ак­тивное участие П.В.Алексеев (*II.5.), Л.М.Андрюхина (*II.7.),

A.

B. А.Галькевич (*II.28.), А.В.Гулыга (*II.31.), С.В.Дерюгин (*II.36.),

В.И.Добрынина (*II.38.), В.И.Дынич (*II.40.), М.А.Ельяшевич (*II.40.), А.П.Жуков (*II.42.), В.Д.Жуковский (*II.43.), А.Ф.Зотов (*II.45.), С.А.Клишина (*II.42.), Н.Н.Кузнецов (*II.61.), Т.Н.Кухтевич (*II.38.), М.В.Лисаускене (*II.38.), В.В.Лузгин (*II.64.), К.Н.Любутин (*II.67., *II.68.), Л.А.Ляховецкий (*II.69.), Ю.В.Мамлеев (*II.74.),

A. Маргулис (*II.77.), Г.П.Меньчиков (*II.81.), С.Минакова (*II.83.),

B. H. Михайловский (*II.84.), В.В.Налимов (*II.86.), А.Н.Наумов (*II.36.), А.Л.Никифоров (*II.90., *II.89.), Т.И.Ойзерман (*II.94.), М.Б.Оселедчик (*II.97.), Ю.А.Петров (*II.100.), Е.В.Петушкова (*II.101.), Д.В.Пивоваров (*II.67.), О.Ф.Погорелов (*II.103.), Т.Б.Романовская (*II.112.), Ю.В.Сачков (*II.116.), А.И.Селиванов (*II.118.), В.В.Семенов (*II.119.), Ю.П.С знокосов (*II.120.),

В.В.Скоробогацкий (*II.123.), Дж.П.Скэнлан (*II.124.), B.B. Соколов (*II.128.), В.Д.Соловьев (*II.127.), Н.И.Стешенко (*II.131.), B.B. Те­рентьев (*II.132.), Б.А.Толкаев (*II.40.), В.К.Толпегин (*II.134.),

A. В.Толпегин (*II.133.), Л.М.Томильчик (*II.40.), В.Г.Торосян (*II.135.), М.Б.Туровский ( *II.136.), С.В.Туровская (*II.136.), М.С.Уваров (*II.137.), Ю.А.Урманцев (*II.138.), Н.П.Французова (*lI.100.), В.С.Хазиев (*II.142.), Л.Б.Шульц (*II.158.), а также многие другие российские и зарубежные представители самых различных на­правлений современной интеллектуальной культуры.

Параллельно с этим в ведущих философских журналах публику­ются работы Э.Агацци (*II.2.), Т.Адорно (*II.4.), К.Ф.Вайцзеккера (*II.24.), Э.Гуссерля (*II.33.), М.К.Мамардашвили (*II.73., *II.71.), К.Р.Поппера (*II.104., *II.105.), П.Рикера (*II.109.), Дж.Сантаяны (*II.114.), Ю.Хабермаса (*II.141.), М.Хайдеггера (*II.147., *II.144.),

B. Хестле (*II.148.), К.Хюбнера (*I1.150.), П.С.Юшкевича (*II.161.),

В.Якобса (*II.162.) и ряда других мыслителей, существенно диссони­рующие с общепринятыми в советский период представлениями O предмете, структуре и функциях философствования.

Отталкиваясь от ставшего в советское время традиционным определения философии как "науки о всеобщих законах развития при­роды, общества и мышления" (*II.130. C.726), легко понять, почему именно научность философствования, причем, не только в его специ­фически марксистском варианте, вызывает у ряда российских иссле­дователей наибольшие возражения. "Философия и наука существенно отличаются друг от друга тем, что они выражают противоположные типы субъектно-объектного отношения, разное видение мира и, соот­ветственно этому, разные типы познания (философский и научный) одного и того же объекта - мира. Различие между философией и нау­кой коренится в свойствах нашего сознания, которое, можно предпо­ложить, имеет свое основание в фундаментальных свойствах самого бытия", - указывает, например, О.Ф.Погорелов ( *11.103. C.109).

Следует также учитывать, что в 20-е - 70-е г.г. нашего столетия философствующие политики и ученые, равно как, впрочем, и фило­софствующие философы, пытались весьма безуспешно и откровенно деструктивно выступать в роли своеобразных третейских судей, бе­рущих на себя "окончательную" оценку степени правоты и научной продуктивности тех или иных внутринаучных направлений. Наибо­лее известный из подобных прецедентов вмешательства "философов" во "внутренние дела" ученых - разгром советской генетики ( См., напр., *II. 140., *II.160., *I1.163.), хотя в аналогичных ситуациях ока-

2-1277 зывались также советские астрономы (*II.107.), советские математики (*II.I9.) и даже советские физики, о чем красноречиво повествует

С.Мюллер-Маркус (*II.85.), в статье которого фигурирует следующая, весьма показательная цитата из выступления А.А.Жданова: "Кантианские выверты современных буржуазных физиков- атомщиков приводят их к выводам о "свободе воли" у электрона, к попыткам изобразить материю только как совокупность волн и про­чей чертовщине. Кому как не нам - стране победившего марксизма и ее философам - возглавить борьбу против растленной и гнусной идео­логии, кому как не нам наносить ей сокрушительные удары?" (*II.41. C.22).

Вполне очевидно, что у советских ученых постепенно вырабаты­валось и "генетически" закреплялось естественное желание как можно более надежно отгородиться от подобным образом понимаемой фи­лософии. Осуществляющаяся в последнее время "переоценка всех цен­ностей" (*I.99.) всего лишь обратила означенную ситуацию, породив у части философов стремление деинституализироваться в не-ученых, т.е. освободиться не только от цензорско-надзирательских функций от­носительно позитивной науки, но и от непереносимой тяжести и бес­смысленности сизифова труда, с которым неизбежно сопряжено при­дание философствованию наукообразной формы.

3.

B целом, проблема соотношения философии и науки может иметь четыре основных решения:

1. Философия не есть наука. Ha этом, в частности, активно настаи­вает А.Л. Никифоров (*II.90.).

2. Философия есть наука. Данной позиции придерживается А.И. Селиванов, считающий наиболее приемлемым "понимание предме­та философии как отношения человека к определенным образом осмысленной природной и социальной реальности. Это именно тот специфический предмет философии, - продолжает он далее, - кото­рый не исследуется никакой другой наукой". (*II.118. C.65).

3. Философия содержит в себе элементы и науки, и не науки. Подоб­ный "взвешенный" подход характерен, например, для В.К.Толпегина (*II. 134.) и А.В.Толпегина (*II. 133.).

4. Наконец, возможен еще один вариант, яснее всего выраженный М.Хайдеггером в утверждении: "Философия - ни наука, ни миро­воззренческая проповедь... Философию нельзя уловить и опреде­лить окольным путем и в качестве чего-то другого, чем она сама. Она требует, чтобы мы смотрели не в сторону от нее, но добывали ее из нее самой". (*II.144. С.117-118).

Ha наш взгляд, именно хайдеггеровское понимание проблемы является наиболее продуктивным, во всяком случае, для первоначаль­ного обсуждения, поскольку только оно позволяет исследователю подняться в своем рассмотрении на более высокий уровень абстрак­ции, перейдя от анализа отношения философии и науки к анализу сущности философствования. Последнее, в свою очередь, подводит нас к следующему методологически важному вопросу:

" - Что есть философия?", фигурирующему, в частности, у Т.И.Ойзермана (*I.104.C.47-76),

В.С.Библера (*II.18.) и рядадругих российских философов.

По мысли М.Хайдеггера, "мы воспринимаем выражение "метафизика" как название проблемы, лучше сказать, как название основной проблемы самой метафизики, а именно: что такое она сама, метафизика? Вопрос этот: что такоеметафизика, что такое философ­ствование - неотделим от философии, это ее вечный спутник. Чем ближе к собственной сути философия, тем острее ставится этот во­прос" (*II.144. C.156). Здесь напрашиваются вполне очевидные ана­логии с "великим основным вопросом всей и в особенности новейшей философии", т.е. с вопросом "об отношении мышления к бытию, духа к природе" (*II.159. C.283), однако мы до времени воздержимся от дальнейшего развития данной темы.

Общеизвестно, что разнообразие исторически сложившихся де­финиций философствования практически необозримо, так что среди исследователей до сих пор нет согласия даже относительно общих принципов их типологии и классификации. Например, Т.И.Ойзерман выделяет 10 основных типов дефиниций философии (*I.104. C.121- 137), А.В.Потемкин - 25-30 (*I.112.), М.В.Желнов - и того более (*I.51.).

He пытаясь объять необъятное, мы ограничимся здесь несколь­кими иллюстрациями историко-философского характера, почерпну­тыми нами из трудов вышеназванных авторов, а также из основа­тельного исследования М.П.Холла (*I.149.), лекций А.Н.Чанышева (*I.153.) и собственно из первоисточников.

По-видимому, Пифагор был одним из первых, кто трактовал философию как любовь кмудрости (*I.153. C.114). Сократ утверждал, что ему достоверно известно только то, что он ничего не знает, и пы­тался построить на этом свою философию (*II.102.). Аналогичным об­разом рассуждал и Горгий. "В сочинении "О не-сущем или O природе", указывает Секст Эмпирик, - он скомпоновал последовательно три главы: первую - о том, что ничего не существует; вторую - о том, что даже если оно и существует, то оно непостижимо для человека; и і ретью - о том, что если OHO И ПОСТИЖИМО, TO уже BO всяком случае певысказываемо и необъяснимо длядругого"(*І.122.С.73).

У Платона философия определяется как забота о смерти (*II.22.

C. 9, *1.106. C.4I4-422). Аристотель, по мнению некоторых исследова­телей, "конструировал собственно философскую систему мышления" (*III.23. C.158). Наконец, согласно Цицерону, философия - это наука о вещах божественных и человеческих и об их причинах (*I.152. C.60).

B Средние века философию рассматривали как служанку бого­словия (*I.125. С.65-66, *III.24.), причем религиозная цензура фило­софствования наличествует вплоть до конца XIX в., когда она оконча­тельно уступает свое место цензуре политической; достаточно вспомнить, что даже Декарт считал своим долгом доказывать бытие Божие (*I.11. С.186-226), а Фихте за псевдоатеистическое сочинение изгоняют с университетской кафедры (*I.140. C.673).

Так или иначе, мыслители Нового Времени постепенно переори­ентируются в своем философствовании на позитивную науку, и уже Гоббс определяет философию как науку о действиях причин (*1.41.

C. 52). Лейбниц трактует философствование как науку о достаточном основании ( *1.83. C.212), Шеллинг - как науку об абсолютном

(*I.158.), и, наконец, Фихте - как науку наук (*I.140. C.7-65). По Канту, философия представляет собой учение от отношении всего познания к необходимым целям человеческого разума (*I.60. C.684). Гегель в сво­их "Лекциях по истории философии" отмечал, что "предметом фило­софии является сама философия как познающая наука" (*I.34. C.91). У Фейербаха мы можем отыскать следующее примечательное опреде­ление: "Философия есть познание того, что есть. Высший закон, высшая задача философии заключается в том, чтобы помыслить вещи и сущности так, познать их такими, каковы они есть" ( *1.135. C.122).

У позитивистов и неопозитивистов ( Конт (*I.68.), Max (*I.92.), Авенариус (*I.2.), Рассел (*II.108.), Витгенштейн (*I.27.), Шлик (*II.157., ^aleII. 156.), Франк (*I.142.), Карнап (*I.62., *1.63.) и др.) фихте­анская трактовка философствования существенно блекнет и транс­формируется в представление о философии как науке о науке, т.е. о не­коем концептуальном приложении к собственно позитивно-научному процессу. При этом "научный" статус философствования вызывает у многих представителей позитивистской школы значительные сомне­ния. Например, М.Шлик указывает, что "... мы видим в философии не систему познаваний, но систему действий; философия - такая деятель­ность, которая позволяет обнаруживать и определять значение пред­ложений" (*II.157. C.31). Весьма глубокое определение философство­вания принадлежит Л.Витгенштейну: " Философия есть борьба против помрачения нашего разума посредством нашего языка" (*III.27. C.47). Наконец, постпозитивисты ( Поппер (*III.19.), Лакатос (*I.78.), Файе- рабенд (*III.10., *I. 134.) и др.) усматривают основную задачу филосо­фии в рациональной критике оснований науки.

Позитивистскому пониманию философствования диаметрально противоположно экзистенциальное, имеющее, по мнению некоторых российских исследователей, антисциентистский или антропологиче- ски-мировоззренческий характер (*I.13. C.48). Последнее связано с трактовкой философии как учения о человеке, причем Хайдеггер рас­сматривает в качестве сущности человека его экзистенцию (*II.145. ( .199), Сартр - пребывание человека во враждебно противостоящем ему бессмысленном мире, а Ясперс сводит сущность человека к “непрерывному обнаружению себя в себе самом” (*I.51. C.38I).

B целом, экзистенциалисты редуцируют философствование к особой разновидности концептуальной деятельности на стыке пози- і ивной научности и литературы (*II.115.), и даже - к особой разновид­ности филологии (*I.148. C.146). Аналогичным образом Фрейд (*I.143. (M39-193) и его последователи (*I.145., *III.2., *III.14.) структурируют ( нои концептуальные построения на стыке философии и психиатрии, Тайлор (*I.128.) и Фрэзер (*I.146. ) - на стыке философии и этнографии; ІІІпенглер (*I.163.) - на стыке философии и истории. Весьма показа- ісльной представляется и попьггка Бердяева обнаружить специфиче­ский предмет философствования на стыке науки и мистицизма; по его мнению, “философия есть один из путей объективирования мистики” (*II.14, C.21).

Наконец, оказавшиеся волей судеб на географической периферии шпадной культуры отец русской космонавтики Циолковский (*I.151.), естествоиспытатель Вернадский (*I.25.) и член Ордена иезуитов Тейяр де Шарден (*I.129.) развивают в XX веке удивительно сходные фило- тфскиепостроения, обозначаемыетерминами “космизм”, “пантеизм”, “натурфилософия”. Усматривая очевидную близость подобного рода концептуального строительства к неотомизму (*I.50.), осу­ществлявшемуся, как известно, на стыке философствования, науки и религии, мы можем интерпретировать философствование пантеистов и космистов как сциентистски ориентированные варианты философии нѵоязычества.

Подобное перечисление можно было бы продолжать еще очень долго, демонстрируя знание многочисленных историко-философских подробностей, почерпнутых из работ других исследователей, которые, u смою очередь, позаимствовали их у своих предшественников и т.д. ad mllnitum. B этом случае, по словам Хайдеггера, “возникает нечто вро- дг научного трактата с довеском или вставками морализующих на- сглнлений, или появляется более и менее добротная проповедь с при­менением научных выражений и форм мысли. To и другое может вы- іимдеть чем-то вроде философии, ничуть не будучи ею” (*II.144. (123).

Действительно, дискуссии о статусе философии с хорошей пе­риодичностью повторялись на протяжении всего советского периода русской истории. Здесь можно вспомнить хотя бы работы М.Н.Алексеева (*I.5.), П.В.Алексеева (*I.6.), В.Ф.Асмуса (*II.9.), Б.В.Ахлибинского (*II.10.), В.У.Бабушкина (*I.13.), А.С.Богомолова (*II.20., *II.21.), Г.А.Брутяна (*I.16.), В.С.Готга (*II.30.),

М.Н.Грецкого (*II.29.), В.Е.Давидовича (*II.34.), В.Н.Демина (*II.35.), Д.И.Дубровского (*II.39.), Б.В.Емельянова (*II.65.), Е.В.Золотухиной- Аболиной (*II.44.), Л.Ф.Ильичева (*I1.46.), А.П.Капустина (*II.50.), Б.М.Кедрова (*II.52., *II.53., *II.51.), М.А.Кисселя (*II.54.),

Л.А.Когана (*II.56.), П.В.Копнина (*I.69. С.254-338), Л.М. Косаревой (*I.71.), Н.В.Лапонова (*II.63.), К.Н.Любутина (*II.66., *II.65.),

В.А.Малинина (*II.70.), М.К.Мамардашвили (*II.72.), И.С.Нарского (*II.87., *II.88., *I.98.), Т.И.Ойзермана (*II.95., *I.103.), А.В.Панина (*II.98.), М.К.Петрова (*II.99.), А.В.Потемкина (*I.111.), М.М.Розенталя (*II.110.), Э.П.Семенюка (*II.30.), В.М.Сидоренко (*II.10.), Л.В.Скворцова (*I.124.), А.Д.Урсула (*II.30.), А.П.Шептулина (*II.153.), М.М.Шитикова (*II.65.), В.А.Штоффа (*I.165.), В.П.Яковлева (*II.34.), Т.М.Ярошевского (*III.13.) и многие, многие другие. Имеет ли смысл многократно воспроизводить по су­ществу одни и те же концептуальные конструкции в безнадежно затя­нувшемся философствовании, благополучно пережившем не одну сме­ну эпох и поколений? K тому же весьма сомнительно, что подобный мыслительный процесс способен оказать существенное воздействие на реальное положение дел; ведь как проницательно заметил Ларошфуко, “философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но го­рести настоящего торжествуют над философией” (*I.82. C.35).

4.

Здесь хотелось бы высказать несколько предварительных автор­ских соображений относительно методологии или, скорее, типологии философствования. Первый, наиболее распространившийся в послед­нее столетие тип можно определить как компилятивный. Философ данного типа стремится выразить свои мысли через мысли других фи­лософов. При этом другие выступают для него в качестве безусловных авторитетов, угнетающих мыслительный процесс философствую­щего, который неявно руководствуется, если перефразировать извест­ное изречение Сократа (*II.102.), следующей методологической мак­симой:

- Он (авторитет) знает, что я (профан) ничего не знаю.

“Другая сторона медали” блестяще обрисована Шопенгауэром: “... Мысли выдающихся умов не переносят фильтрации, совершаемой ординарными мыслителями. Рожденные за просторными, высокими, красиво очерченными лбами, под которыми сияют лучистые глаза, они теряют всякую силу и жизнь, теряют сходство с самими собой, когда их перемещают в тесную обитель, под низкую кровлю узких, сдавленных черепов с толстыми стенами, из-под которых всматри­ваются в окружающее тупые, направленные на личные интересы взо­ры... Философские мысли можно воспринять только у их творцов, по- пому тот, кто чувствует призвание к философии, должен искать ее бессмертных учителей в тишине святой обители их творений. Основ­ные главы творений каждого из этих истинных философов помогут во сю крат лучше понять их учения, чем вялые, искаженные пересказы, составленные ординарными умами, которые к тому же находятся большей частью в плену сиюминутной модной философии или их соб- гтвенных излюбленных идей” (*I.161. С.136-137).

Компилятивный философ бессознательно окарикатуривает свои авторитеты, что порождает у него естественное стремление K возмож­но более точному воспроизведению исходного текста, и как следствие этого - боязнь собственной мысли. Примечательно, что архаическая градиция компилятивного философствования, как правило, предпола­гала предельное ограничение количества авторитетов, в то время как нынешняя, либеральная традиция, ориентированная на всесторонний охват всего, что когда-либо говорилось по определенному вопросу, эамсщает несколько универсальных умов сотнями и даже тысячами микроавторитетов, что может окончательно дезорганизовать компи- имтивное мышление, если, конечно, оно внутренне не упорядочивает себя подспудной ориентацией на карикатуру.

Второй тип философствования в соответствии с устоявшейся градицией можно определить как критический. Относящийся к данно­му типу философ выражает свои мысли через отрицание мыслей дру­гих философов. B этом случае окарикатуривание становится созна­тельным, так что мышление философствующего переориентируется на пісдующую методологическую максиму:

-Я (критик) знаю, что он (критикуемый) ничего не знает.

Как правило, критикуемый выглядит богом на фоне окарикату­ренных им критикуемых, бессильными конструкциями которых OH щедро насыщает создаваемый им концептуальный мир. B этой связи дисгаточно вспомнить такие виртуозные по исполнению “критики” как “Нищета философии” К.Маркса (*II.78.), “Анти-Дюринг” Ф.Энгельса (*I.166.), “Материализм и эмпириокритицизм” ІіИ.Ленина (*I.84.).

Правда и здесь имеется “оборотная сторона медали”. Как бы не ѵеердствовал критикующий в стремлении содержательно преодолеть мыслительные конструкции критикуемого, он никогда не сможет осу­ществить этого формально, поскольку в силу концептуальных особен­ностей критики, вынужден воспроизводить их, пусть даже со знаком “минус”.

По нашему мнению, расцвет критического философствования в России навсегда отходит в прошлое, потому что здесь философствую­щие уже никогда не смогут предаваться подлинно свободной критике, памятуя о тех онтологических последствиях, которые это может иметь для критикуемых.

Обратимся теперь к третьему типу философствования, который, используя терминологию Гегеля (*I.37. С.210-212), можно определить как спекулятивный. B этом случае философ пытается обойтись без ме­диатора, оставаясь в своей концептуальной деятельности наедине с самим собой. Здесь действует чисто сократическая методологическая максима:

- Я знаю, что я ничего не знаю.

Конечно, философствующее Я не может быть абсолютно герме­тичным, однако, заимствуемые у других концептуальные конструкции опосредуются здесь не механически, как в случае компилятивного фи­лософствования, а органически, так что порой бывает довольно трудно определить первичные источники спекулятивного вдохновения.

Очевидны и минусы подобного философствования. Во-первых, оно должно быть понятным, поскольку напрямую не подкреплено концептуальными построениями необозримого множества авторите­тов, реальное постижение которых превышает потенциальные воз­можности даже достаточно мощного человеческого ума. Между тем, как указывает Хайдеггер, авторитет философствующих держится “не на том, что мы действуем по заданию некой высшей власти, и не на том, что мы мудрее и умнее других, но единственно на том, что нас не понимают. Лишь пока нас не понимают, этот сомнительный авторитет работает на нас. Когда нас начинают понимать, то обнаруживается, философствуем мы или нет. Если мы не философствуем, весь авторитет сам собой разваливается. Если философствуем, то его вообще никогда не было” (*II.144. C.125).

Во-вторых, спекулятивный философ, лишенный ВОЗМОЖНОСТИ B своем философствовании проектировать себя на другого и другого - на себя, склонен к постепенной утрате всяких навыков ориентировки во внешней концептуальной реальности, что заставляет его, впадая в маниакальное состояние, некритически переоценивать свое творчество, либо пребывать в депрессии, некритически его недооценивая. Иногда подобный процесс принимает вполне осязаемые клинические формы, как это имело место, например, в случае с Ницше (*I.102.).

B заключение нам остается рассмотреть последний, четвертый тип философствования, который мы, faute de meuix, именуем реинкар- иационным. B этом случае философствующий мысленно перерождает­ся в авторитет, становится им, реализуя следующую методологи­ческую максиму:

- Он (авторитет) знает, что он ничего не знает.

Вспомним, что не только религиозные, но и философские тексты древности иногда носили боговдохновенный характер. Тот же Демон ( или Гений?) Сократа, по мысли последнего, структурировал философ­ские тексты, используя в качестве медиатора конкретную челове­ческую личность, именуемую Сократом. Осуществив очередное обра­щение, мы получаем Сократа, философствующего от имени Демона.

Ha первый взгляд, подобный тип философствования оказывается абсолютно невозможным в рамках современной западной цивилиза­ции, поскольку всякое концептуальное строительство от имени другого рассматривается здесь как фальсификация (*I.132., *I.65.), т.е. как пре­ступление, аналогичное присвоению чужой торговой марки. Мы не можем, подобно древним, воображать себя Платонами и Аристотеля­ми, изменяя и перестраивая соответствующие системы как свои соб- (тиснные. Идеал западного индивидуализма - бытие в качестве самого еебя - заведомо исключает бытие в качестве другого, причем, мы не іолько должны воздерживаться от стремления быть другими, HO и не можем позволить другим быть нами. Это тот естественный “минус”, который компенсирует основной “плюс” западного образа жизни и ишадного типа мышления.

Однако, при более внимательном рассмотрении западной фило- гофской традиции, мы можем и здесь обнаружить некие концептуаль­ные аналоги реинкарнационного философствования, которое оказы- иается отчужденным от самого себя, принимая квазикомпилятивные мни квазикритические формы авторского переложения авторитетов. I Іри этом фактически осуществляется говорение от имени другого, хотя формально это выглядит как говорение от себя. Подобная двусмыслен­ность, если в очередной раз воспользоваться терминологией Хайдег- irpa (*II.147. C.122), открывает для философствующих практически необозримое поле споров об интерпретации, когда реинкарнационное ’достраивание” чужих философских идей воспринимается третьими иицами в качестве некорректной компиляции или предвзятой критики, "исправление” которых автоматически оказывается отчужденно- реинкарнационным и т.д. ad infmitum.

5.

Очевидно, что реальный процесс философствования в подав- іинощем большинстве случаев предполагает какое-то сочетание всех четырех обрисованных выше типов. Однако, концептуальные по­строения, соответствующие духу своего времени, как правило оказы­ваются однотонно методологически окрашенными. Например, рево­люционно-демократическому типу философствования в России 19-го - начала 20-го веков был свойственен колоссальный критический заряд, причем, чем “ революционней” был по своим убеждениям TOT или иной мыслитель, тем более критичными оказывались его сочинения.

Иллюстрацией сказанного может служить хотя бы оценка глав­ного философского труда Ленина ученицей (*II.59. C.34) Плеханова Л.И. Аксельрод: “He соответствуют истине и потому грубы и возмути­тельны эпитеты, которыми Ильин награждает мыслителей из позити­вистского лагеря. Авенариус - “кривляка” (стр. 94), “имманенты” - “философские Меньшиковы” (стр. 142), Корнелиус - “урядник на фило­софской кафедре” (стр. 256), в “ноздревски-петцольдовском смысле слова” (стр. 262). Или такой перл: “Петухи Бюхнеры, Дюринги и K⁰ (вместе с Леклером, Махом, Авенариусом и пр.) не умели выделить из навозной кучи “абсолютного идеализма” диалектики - этого жемчуж­ного зерна” (стр. 287). Уму непостижимо, как это можно нечто подоб­ное написать, написавши, не зачеркнуть, а не зачеркнувши, не потре­бовать с нетерпением корректуры для уничтожения таких нелепых и грубых сравнений” (*II.96. C.91).

Постепенно, однако, “критический запал”, унаследованный от дореволюционного марксизма советской философией, куда-то улету­чивается и сходит на нет. B 70-е - 80-е годы философская критика осу­ществляется почти исключительно вовне, на Запад, да и то здесь в по­давляющем большинстве случаев имела место подспудная компиляция, т.е. простой пересказ советскими философами “прогрессивных” за­падных идей под видом их критики (*II.60. C.75).

B настоящее время (1996 г.), после того как безусловно нега­тивное отношение к западным философских ценностям перестало быть идеологически обязательным, компилятивная методологическая уста­новка практически безраздельно доминирует здесь на фоне последних слабых отблесков прежней критической традиции, а также относи­тельно редких и пока еще весьма робких проявлений спекулятивного философствования.

Ha последнем хотелось бы остановиться особо. По нашему мне­нию, именно спекулятивное философствование, абсолютно невозмож­ное в рамках официального философского сообщества советского пе­риода, по крайней мере, с момента осуждения “деборинцев” (*II.163. №11), представляет собой ту специфическую методологию, которая способна придать новый импульс развитию философии в современной России. Только творчески-спекулятивно, без прямого обращения к комбинаторно тысячи раз повторенным и исчерпанным авторитетам, нозможно, на наш взгляд, принципиально по-новому определить сущ­ность философствования и очертить границы его предметной области.

Отсюда естественным образом вытекает основная задача на­стоящего исследования:

- осуществить одно из возможных переопределений философии спекулятивным методом.

Последнее, конечно, не означает, что мы намерены придерживаться исключительно спекулятивной методологии. Напротив, в настоящей работе широко используется система ссылок и цитирования, т.е. ком­пиляция, осуществляется критика определенных авторов под видом пересказа их идей; присутствует даже элемент реинкарнации, опять- глки в форме авторского воспроизведения чужих концептуальных по­строений. Спекуляция лишь доминирует над всем этим, организуя ме- юдологически разнородный концептуальный материал в единое це-

IIOC.

Композиционно решение основной задачи настоящего исследо­вания предполагает последовательную постановку и разрешение сле­дующего ряда вспомогательньк задач:

• обоснование принципиального различия философии и науки;

• обоснование принципиальной невозможности корректного синтеза системы научной философии;

• жспликация концептуальной сущности философствования;

• координация философствования с прочими разновидностями интел­лектуальной деятельности.

Специфической особенностью настоящей работы является ис­пользование в контексте философствования элементов символизма со­временной формальной логики, что безусловно необходимо для экспли- киции структурных особенностей философской деятельности, однако, гущсственно затрудняет понимание текста для лиц, не имеющих спе­циальной подготовки. C другой стороны, подобным образом структу­рируемое философствование становится объектом легкой критики для іюі иков-профессионалов, владеющих соответствующими искусствен­ными языками гораздо лучше, нежели философствующий. Как указы- iinci по аналогичному поводу В.В.Налимов, “работать в междисци­плинарной области опасно - всегда можно попасть под удар со сторо­ны представителей монодисциплинарного знания: их локальная эру­диция будет выше эрудиции полидисциплинарного исследователя”