И. ПОВСЕДНЕВНЫЙ ОПЫТ

Из повседневного хозяйственного опыта вырастает не только первая главная проблема национальной экономии. Тот же повседневный хозяйственный опыт порождает необозримый хаос мнений и идеологий в отношении хозяйственных вопросов.

Поскольку каждый человек захвачен потоком экономической

жизни, у него есть какое-то мнение о тех хозяйственных вопросах, которые его непосредственно касаются: у пекаря — о ценах на хлеб и муку, делах своей гильдии и жалованьи своих подмастерьев, у промышленника — о тарифной политике железной дороги, о таможенных пошлинах, о ценах и условиях, выдвигаемых теми картелями, у которых он покупает товар; у рабочего — о квартплате, о других ценах, которые ему приходится уплачивать, и о заработной плате, которую он получает. Нет, дело вовсе не обстоит -таким образом, будто каждый самостоятельно рассуждает о ценообразовании или проблемах заработной платы — в основном люди лишь выражают мнение, характерное для их окружения. “Мало кто мыслит, но у всякого есть мнение” (Беркли).

Однако индивид распространяет свои суждения не только на среду своего непосредственного обитания. Напротив, он идет все дальше и дальше, начиная судить с позиции индивидуальных интересов и о более масштабных взаимозависимостях и общеэкономических явлениях. Промышленник, у которого картель взвинтил цены на сырье, но который сам не входит в картельное объединение, считает картелирование как таковое неправильным; прямо противоположным образом судит участник картеля. Чиновник, которого коснулось повышение жалованья государственных служащих, едва ли плохо отзовется о последствиях такого расширения государственных расходов.

При этом нельзя сказать, что каждый человек всегда верно понимает собственные интересы. Очень часто бывает не так. Например, большинство розничных торговцев радовались поначалу продвижению фирменных изделий по картельным ценам, полагая, что тем самым они получают некие гарантии. И только позже многие из них увидели, что. фирменные изделия с картельными ценами подрывают положение самостоятельных розничных торговцев. Подобным же образом в 1922—1923 гг. многие немецкие предприниматели требовали от Рейхсбанка облегчения доступа к кредиту и очень на него надеялись, не учитывая того, что инфляция ляжет тяжелым бременем и на них. Но как бы то ни было, мнение каждого хозяйствующего субъекта об экономических взаимосвязях складывается под воздействием его действительных или мнимых интересов. Как говорит Шопенгауэр, “наша выгода, какого бы рода она ни была, имеет таинственную власть над нашими суждениями; все, что нам на пользу, сразу же представляется нам правильным,

справедливым, разумным; все, что нашей выгоде противоречит, мы столь же искренне считаем несправедливым и отталкивающим, бессмысленным и абсурдным... Так ежедневно наши пристрастия искушают и обманывают наш интеллект”. В отношении окружающего их хозяйственного мирка многие люди — подлинные знатоки. Но им не под силу беспристрастно судить о более масштабных взаимосвязях, в которые они вовлечены. Каждый, включая руководителя крупного современного концерна, смотрит на вещи с позиции своих интересов и при этом в состоянии охватить мысленным взором лишь малую толику колоссальной совокупности взаимосвязей общественного хозяйства.

Наряду с разрозненными мнениями индивидов на повседневную хозяйственную практику и экономическую политику воздействуют идеологии устойчивых групп. Они возникают повсюду, где складываются структуры хозяйственной власти, и являются — в гораздо большей мере, нежели разнообразные индивидуальные мнения, — планомерно создаваемым орудием в экономической борьбе.

Не все такие идеологии имеют чисто экономический характер. Часто религиозные, философские или политические идеи используются в качестве экономических идеологий теми или иными заинтересованными группами. Религиозно-философская идея “гражданина мира” выражала интересы тех, кто был заинтересован в свободе торговли, национальная идея — интересы сторонников протекционизма, а старая германская идея товарищества стала идеологией современных картелей. Едва ли в истории отыщется хоть одна религиозная или политическая идея, которую заинтересованные экономические группы не использовали бы как идеологию не только в эпоху так называемого капитализма, но и во все времена. В ходе борьбы между купцами и ремесленниками в средневековых городах XIII—XV вв. обе стороны, основываясь на господствующих религиозных и политических идеях своего времени, точно так же вырабатывали собственные идеологии, как это происходит в процессе экономической борьбы в XX в. Эти идеологии были призваны либо затушевать истинные мотивы требований, выдвигаемых их носителями, либо придать им большую убедительность. В середине XVIII в. в Англии было широко распространено представление о желательности высоких цен на продукты питания и низких заработков. Экономист Фостер в своей работе выступил против подобного взгляда и заметил: “Это учение взращено и выпестовано стяжательством. Нет ничего легче, чем заставить людей поверить в любую нелепицу, если только она им выгодна”.

Властные группы значительно упрочивают свое положение, поставив себе на службу интеллектуалов, которые вырабатывают для них идеологии. Вся духовная история человечества является сплошной чередой попыток идеологического обоснования чьих-либо притязаний на власть, уже реализованных или только заявленных: “Чей хлеб ем, того и славлю”. Как часто, например, богословы различных конфессий стремились и стремятся поставить огромную притягательную силу религии на службу интересам и целям господствующего слоя. Историки также очень часто вольно или невольно выступают на стороне властвующих или борющихся за власть групп.

Научные теории также иногда становятся идеологиями, выражающими групповые интересы. Так, например, теория естественного права была средством борьбы князей против низших сословий в XVII—XVIII вв. Или другой пример — экономическое учение о свободе торговли, которое служило в XIX в. орудием в борьбе заинтересованных в ней групп против сторонников протекционизма. В период каждой депрессии публицисты и иные идеологи всякий раз, чтобы убедить общественное мнение в необходимости планомерного ограничения производства, вспоминают старый, давно опровергнутый наукой трюизм, согласно которому в мире (или же в

той или иной отдельной стране) слишком много всего производится. Случается, однако, и противоположное — идеологии определенных групп усваиваются наукой. Так, например, было с теорией платежного баланса, подхваченной многими немецкими экономистами в период краха марки после 1919 г. Они тогда не сумели распознать, что объяснение обесценения марки ссылкой на пассивный платежный баланс исходило от предпринимательских кругов, которые были заинтересованы в дешевом и неограниченном кредите, а не в том, чтобы распространилось верное представление о подлинной причине краха марки — инфляции. Романтические и мистические спекуляции нередко подпитываются сильной заинтересованностью властных групп. Например, восхищение и преклонение Адама Мюллера перед традиционными формами хозяйствования совпало с интересами влиятельных земледельцев времен реформы Штайна—Гарденберга и обслуживало эти интересы. Глубокомыслие и идеологии, выражающие известные интересы, зачастую неотделимы друг от друга. Идеологии литераторов, будучи продуктом “свободного парения духа”, создают “дымовую завесу”, под прикрытием которой легче распространяются идеологии и притязания экономических групп.

Тот, кто захочет попристальнее присмотреться к экономической борьбе— а хозяйственная жизнь сплошь пронизана схватками за власть, — будет возмущен тем, до какой степени мнения и идеологии определяются своекорыстными интересами. Однако необходимо отличать мнение отдельного хозяйствующего субъекта, которое также имеют свою цену, от групповых идеологий. И важнее всякого возмущения спокойное понимание обусловленности повседневного опыта интересами и размышление о том, каким образом можно вырваться из этого мира иллюзий и предубеждений.

Все это я говорю не для того, чтобы выразить пессимистический взгляд на мироустройство. Просто необходимо зафиксировать факт, значение которого нельзя переоценить. Каким образом возможно научное познание экономической действительности, если над миром властвуют мнения и идеологии, продиктованные определенными интересами? Возможно ли вообще подняться над повседневным хозяйственным опытом? Или же — по крайней мере в области экономики — интеллект всегда выступает лишь как орудие воли? Может ли национальная экономия быть свободной или ей суждено оставаться в сфере мнений и идеологий, обусловленных чьими-то интересами? Как она может вырваться за эти пределы? Всякая истинная эмпирическая наука и научная теория со времен древних греков рассматривали в качестве главной своей задачи

движение от обыденных разглагольствований к научной истине. Разрешима ли эта задача в нашем случае, и как она может быть решена? Может ли ученый-экономист абстрагироваться от сильного влияния своих собственных интересов?

При этом дело отнюдь не в том, что повседневный хозяйственный опыт, определяемый интересами, непременно является ошибочным. Он может приводить и к верным, и к неверным выводам. Чтобы определить это, необходимы строгий критерий и научный метод. Например, рабочие зачастую считают, что повышение заработной платы увеличивает покупательную способность населения и тем самым дает толчок к оживлению спроса и хозяйственному подъему. Предприниматели, напротив, усматривают в повышении заработной платы причину роста издержек, ожидают снижения дохода и увольнений, а значит, ухудшения экономической обстановки. Кто в данном конкретном случае прав? Или в какой мере справедливо то или другое мнение? Ответ на эти вопросы призвана дать наука. Широко распространенный взгляд, согласно которому истина находится где-то посередине, лишен всякого основания. В самом деле, почему она должна находиться именно посередине между представлениями профсоюзов и союзов работодателей? Национальная экономия не может решать свои вопросы столь простым способом.

Многие экономисты не осознают решающей важности задачи, которая стоит перед ними в связи с повседневным опытом. И в методологической литературе ее, как правило, обходят стороной или обозначают весьма бегло, так что обычно остается в тени ее фундаментальное значение. Подчас групповых идеологий как таковых попросту не замечают, как и мощных центров власти, действующих под их прикрытием. В этом наиболее роковым образом проявляется отчужденность экономистов от действительности. Ибо чем сильнее групповые идеологии, тем меньше на них обращают внимания. Бывает и так, что кое-какое представление о групповом интересе имеется, более того, ученый даже открывает то здесь, то там те или иные его следы, однако .не замечает, что они присутствуют повсюду и что сам он постоянно рискует оказаться в плену этого интереса. Но если наука и идеология, выражающая чьи-либо интересы, сливаются воедино, то первая утрачивает свою ценность, тогда как влияние второй укрепляется. Наконец, бывает и так: вслед за Марксом или современной философией экзистенциализма в духовной жизни усматривают всего лишь рефлексию жизненной ситуации. При этом, правда, признается, что мнения и идеологии обусловлены реальным положением и соотношением сил, однако на

решающий вопрос о том, возможно ли освободиться от этой жесткой предопределенности, без дальнейших околичностей дается отрицательный ответ. Если бы это было так, то национальная экономия, да и всякая другая наука, не имела бы права на существование, ибо она содержала бы лишь некоторые новые мнения и идеологические установки, коих и без того существует более чем достаточно. Итак, каким же образом могут быть объяснены взаимосвязи конкретной хозяйственной повседневности, чтобы при этом объяснение было правдивым и не зависело от субъективных воззрений, продиктованных интересами?4