Критика буржуазных теорий стоимости

Классическая буржуазная политическая эко­номия. Теория трудовой стоимости имеет свою продолжитель­ную историю. Ее последовательные этапы знаменовали развитие научной политической экономии.

Классическая буржуазная политическая экономия, которая начинается в Англии с Вильяма Петти (1623—1687), а во Фран­ции с Буагильбера (1646—1714) и оканчивается в Англии Ри­кардо (1772—1823), а во Франции Сисмонди (1773—1842), ис­следуя отношения стоимости, пыталась проникнуть в анатомию буржуазного общества, раскрыть внутренне скрытые черты ка­питалистического способа производства.

Основателем классической буржуазной политической эконо­мии является Вильям Петти. Он говорил о двоякого рода ценах: о рыночных ценах, которые устанавливаются на рынке, и есте­ственных ценах, которые определяются количеством труда, со­держащимся в товарах. Под естественной ценой Петти понимал стоимость, которую сводил к затраченному труду. «Если одну

унцию серебра,— утверждал Петти,— можно добыть и доставить в Лондон из перуанских рудников с такой же затратой времени, какая необходима для производства одного бушеля хлеба, то первый из этих продуктов будет составлять естественную цену второго...».^[63]

Однако стоимость Петти рассматривает в том виде, как она проявляется в процессе обмена, т. е. анализирует не стоимость, а относительную стоимость, представленную в деньгах, а эти последние сводит к благородному металлу — золоту и серебру. Опутанный представлениями монетарной системы, Петти не ис­следует субстанции стоимости — абстрактного труда, а называет конкретный труд по добыче золота и серебра, трудом, создаю­щим стоимость. Вместе с тем в его представлении исчезают раз­личия между стоимостью и потребительной стоимостью.

Несмотря на указанные недостатки, теоретические воззре­ния Петти были исторически первой формой, в которой полити­ческая экономия выделяется как самостоятельная наука. Не рас­крывая специфически исторической природы труда, образующе­го стоимость товара, Петти тем не менее рассматривает труд во всем его общественном целом как разделение общественного труда. В этом отношении он стоял значительно выше Смита. Петти показывает выгоды разделения труда не только на фабри­кации часов, как позднее это делает Смит на производстве бу­лавок, по также па примере города и даже целой страны. «Его гениальная смелость, — пишет Маркс, — обнаруживается, напри­мер, в предложении перевести всех жителей Ирландии и горной Шотландии вместе с их движимым имуществом в свободную часть Великобритании. Тем самым сберегалось бы рабочее вре­мя, увеличилась бы производительная сила труда, и „король

и его подданные стали бы богаче и сильнее”».^[64]

Пьер Буагильбер, по выражению Маркса, растворяет, если

не сознательно, то фактически, меновую стоимость в рабочем времени, определяя «истинную стоимость» правильной пропор­цией, в которой рабочее время индивидов разделяется между отдельными отраслями промышленности.

Общим для Петти и Буагильбера является сведение величи­ны стоимости к рабочему времени. Но между ними есть и су­щественные различия, обусловленные положением их стран. Пет­ти прославляет жажду золота как могучий стимул к промыш-

легшому развитию Англии и завоеванию мирового рынка. Буа- гильбер ведет борьбу с бессмысленно разорительной жадностью к золоту двора Людовика XIV, его откупщиков и его дворян­ства. Для Петти деньги не только не нарушают гармонии обмена, по являются действительным воплощением стоимости и един­ственной формой выражения стоимости всех товаров.

Первый сознательный и вместе с тем до очевидности ясный анализ меновой стоимости, сводящий ее к рабочему времени, дает американский социолог и экономист Вениамин Франклин (1706—1790), который формулирует основной закон товарного производства — закон стоимости. «Трудом,— говорил он,— можно измерять стоимость серебра так же хорошо, как и всех других вещей. Допустим, например, что один человек занят производ­ством зерна, в то время, как другой добывает и очищает сереб­ро. В конце года или какого-либо иного определенного периода времени готовый продукт зерно и готовый продукт серебро пред­ставят друг для друга естественную цену...».^[65]

Правда, Франклин, как и Петти и Буагильбер, не раскрывает природы труда, образующего стоимость товара. Поэтому он не понимает денег как непосредственно общественной формы вы­ражения частного труда. Деньги и труд, создающий стоимость, у пего пе находятся ни в какой внутренней связи. Для него деньги всего лишь орудие, введенное в обмен для технических удобств.

Дальнейшее развитие классическая буржуазная политиче­ская экономия находит в лице Адама Смита (1723—1790). Его взгляды не только были широко распространены, по и обще- признаны. Знание его теоретических положений считалось не­пременным признаком культуры и осведомленности в экономи­ческой жизни общества.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Пушкин счел необходимым наделить ими и главного героя своей бессмертной поэмы «Евгений Онегин».

Рисуя облик Онегина, Пушкин писал:

Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить.

Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита,

И был глубокой эконом,

То есть умел судить о том Как государство богатеет И чем живет, и почему Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог,

И земли отдавал в залог.

Хотя Адам Смит и определяет стоимость товара содержащим­ся в нем рабочим временем, однако он относит «действитель­ность этого определения стоимости к доадамовым временам»,¹⁸ т. е. к тому состоянию общества, когда не было наемных рабо­чих и капиталистов, фермеров и земельных собственников, ког­да владельцами товаров были мелкие производители. В условиях же буржуазного общества стоимость товара, по утвержде­нию Смита, слагается из трех элементов: стоимости труда, при­были и земельной ренты. Здесь налицо явное смешение двух проблем: из чего состоит и на какие элементы распадается стои­мость товара. Стоимость товара состоит из стоимости перерабо­танного сырья, материалов и сносившегося оборудования и вновь созданной стоимости. Последняя действительно распадается на заработную плату, прибыль и земельную ренту. У Смита со­существуют два взаимоисключающих определения стоимости, пра­вильное и неправильное. Правильное определение стоимости товара, которое возвышает Смита и делает его одним из наибо­лее видных представителей классической буржуазной политиче­ской экономии, состоит в том, что созидателем стоимости и ее действительной мерой является человеческий труд. Неправиль­ное определение стоимости товара, которое послужило питатель­ной базой для возникновения вульгарной политической эконо­мии, сводилось к тому, будто бы стоимость капиталистически произведенного товара слагается из доходов рабочих (заработ­ная плата), капиталистов (прибыль) и земельных собственников (земельная рента). Первое определение отражает внутренне скрытые отношения капиталистического производства; второе — исходит из его внешней видимости. Первое — научно; второе — ошибочно. Ошибочность второго определения обусловлена не­развитостью капиталистического производства. То был мануфак­

турный период его развития, когда господствовал ручной труд, отсутствовало машинное производство. Поэтому забвение Сми­том перенесенной стоимости со средств производства, при опре­делении полной стоимости товара, в известной мере оправданно. Ошибочность второго определения стоимости есть следствие не­правильной трактовки труда, образующего стоимость товара.

Смит не смешивал труд, создающий стоимость, с трудом, про­изводящим потребительные стоимости, однако у него не было четкого разграничения между трудом, создающим стоимость, и «трудом», покупаемым капиталистом, т. е. рабочей силой.

Вершиной классической буржуазной политической экономии являются взгляды Давида Рикардо. «В противоположность Ада­му Смиту, Давид Рикардо выработал четкое определение стои­мости товара рабочим временем и показал, что этот закон гос­подствует также и над буржуазными производственными отноше­ниями, на первый взгляд более всего противоречащими ему».^[66]

Однако Рикардо не раскрывает двойственной природы тру­да, воплощенного в товаре. Оп был далек от понимания специ­фически исторического характера абстрактного труда. Все это лишало его возможности показать возникновение денег из то­вара в результате развития форм стоимости. Ограниченный бур­жуазным кругозором, он склонен был рассматривать капитализм как естественную, а не исторически преходящую форму обще­ственного производства. В то же время он ясно представлял себе, что закон стоимости может действовать только в таких ус­ловиях, где господствует капитал и пеограничеппая конкурен­ция. Оставляя в стороне специфически исторический характер формы стоимости, он главное внимание сосредоточивал па вели­чине стоимости и сформулировал три закона, определяющие со- здапие стоимости.^[67]

Первый критический подход к воззрениям Рикардо обнару­жил Сисмонди. В прямой полемике с Рикардо Сисмопди под­черкивает специфически общественный характер труда, создаю­щего меновую стоимость. Будучи идеологом мелкой буржуазии, испытывающей гнет класса капиталистов, Сисмонди нападает па промышленный капитал, как обрушивался в свое время Буа- гильбер на деньги.

Закапчивая краткий обзор учений о трудовой стоимости, представленных классиками буржуазной политической эконо­мии можно сделать следующие выводы:

1. Классическая буржуазная политическая экономия, начиная с Петти в Англии и Буагильбера во Франции и заканчивая Ри­кардо в Англии и Сисмонди во Франции, сводит рыночные цены к стоимости, а эту последнюю — к затраченному труду.

2. Раскрывая закон стоимости, они анализировали внутрен­ние отношения буржуазного общества, его анатомию.

3. Ограниченные буржуазным кругозором, они сознательно не ставили вопроса об исторически преходящем характере бур­жуазного общества, не обращали внимания на форму стоимости, а исследовали преимущественно ее содержание и ее величину. Они рассматривали капиталистический способ производства как единственно мыслимую форму общественного производства.

4. Как следствие этого представители классической буржу­азной политической экономии, анализируя лишь величину стои­мости товара, нигде прямо и сознательно не проводили различия между трудом, как он выражается в стоимости, и трудом, по­скольку он воплощается в потребительной стоимости, а вместе с тем не раскрывали специфически исторической природы не только стоимости, но и капитала и других категорий политиче­ской экономии.

Историческое значение классической буржуазной политиче­ской экономии велико. Своим учением о трудовой стоимости она поставила экономическую науку на прочную основу, явившись одним из источников возникновения марксизма.

Вместе с тем классическая буржуазная политическая эконо­мия имела целый ряд недостатков. Анализируя лишь величину стоимости, она увековечила стоимость, была непоследователь­ной в трактовке теории трудовой стоимости и тем создавала благоприятную почву для возникновения вульгарной ненаучной политической экономии.

Вульгарная политическая экономия. Вульгар­ная политическая экономия исходит из впешней видимости яв­лений, довольствуясь их описанием, не стремится проникнуть в сущность экономических процессов. Беря экономические яв­ления в том виде, как они даны на поверхности общественной жизни, она абсолютизирует их и делает конечные выводы в уго­ду господствующим эксплуататорским классам и в их за­щиту. Открыто апологетический характер— неотъемлемая черта вульгарной политической экономии, ее классовая природа.

Теория спроса и предложения. На поверхности рыночных от­ношений довольно ясно выступает значение спроса и предложе­ния. Создается впечатление, что цена зависит от соотпошеппя спроса п предложения: превышение спроса над предложением повышает цены, а превышение предложения над спросом пони­жает их. Факт сам по себе общеизвестный, и в его существова­нии пет пикаких сомнений. Обобщая эти поверхностные явле­ния, английский экономист Маклеод (1821—1902) пришел к выводу, что отношения между спросом и предложением есть единственный регулятор величины стоимости.

Теория спроса и предложения неотделимы от вульгарной бур­жуазной политической экономии. Она неизбежно сопутствует ей на протяжении всего ее жизненного пути с момента воз­

никновения и по настоящее время, проникая не только на стра­ницы «научных исследований», но и в учебную литературу. Так, в наиболее популярном учебнике современного американского экономиста П. А. Самуэльсона «Экономика», широко распростра­ненном во всех капиталистических странах, теории спроса и предложения отводится одно из центральных мест. Автор не ог­раничивается кривыми спроса и предложения, а пытается сфор­мулировать законы, лежащие в их основе. Он говорит о законе постепенного убывания спроса, обусловленного повышением цен. «Этот закон,— пишет Самуэльсон,— находится в полпом соответ­ствии со здравым смыслом и известен в общих чертах по меньтпей мере с начала официальной истории человечества. Причины его нетрудно определить. Когда цена пшеницы поднимается до не­бес, покупать ее в состоянии лишь богатые люди, а бедняки вы­нуждены обходиться ржаным хлебом».^[68]

Живучесть теории спроса и предложения объясняется не только тем, что она подтверждается поверхностными явлениями на каждом шагу, но и тем, что при товарном производстве па самом деле действует закон спроса и предложения, который при­знается марксистской политической экономией. Но дело в том, что у этого закона, действующего на поверхности рыночных отноше­ний, есть более глубокое основание — закон стоимости. Допустим, что спрос и предложение на автомобили и велосипеды совпадают: на рынок поступило 1000 автомобилей, и такой же спрос; выбрасы­вается на рынок 1000 велосипедов, и спрос равен 1000. Если строго исходить из теории спроса и предложения, цена на авто­мобили и велосипеды должна установиться на одном уровне. Однако хорошо известно, что цена автомобиля будет превышать цену велосипеда в сотни раз. Здесь явно обнаруживается бес­силие теории спроса и предложения. Она не может дать научного объяснения величины стоимости товара.

Однако не следует умалять значение спроса и предложения в установлении фактического уровня рыночных цен. Они опре­деляют не абсолютный уровень цен вообще, а их отклонение от стоимости. При равенстве спроса и предложения товары прода­вались бы по стоимости. Но это весьма редкое явление. В усло­виях частного товарного производства это фактически почти иск­лючено. То спрос превышает предложение, то предложение — спрос. Когда спрос превышает предложение, цепы неизбежно растут. Они могут подниматься и выше стоимости. Производство таких товаров становится чрезвычайно выгодным мероприятием, оно расширяется. Но как только произойдет насыщение рынка товарами и предложение будет превышать спрос, цены неизбеж­но будут понижаться. Не исключено падение их ниже стоимо­

сти. Тогда столь же неизбежно сокращение производства таких товаров. Предложение их, быть может, уравняется со спросом, но лишь на одно мгновение. Столь же мгновенным будет совпа­дение рыночных цен на товары с их стоимостью.

Значение изменения соотношения спроса и предложения ве­лико. Оно превращается в автоматически действующий рыноч­ный механизм, в закон регулирования цен вокруг стоимости — этой действительной основы цен. Здесь речь должна идти не об умалении соотношения спроса и предложения, а о выяснении их действительной роли.

Спрос и предложение на товары не висят в воздухе. Они са­ми обусловлены изменением стоимости. Если производитель­ность труда повышается, то индивидуальная стоимость единицы продукции понижается. Создается благоприятная возможность для расширения предложения по пониженным ценам. Вступает в силу закон конкуренции, позволяющий продавать товары ни­же общественной стоимости, но выше индивидуальной. Чтобы не погибнуть в конкурентной борьбе, другие товаропроизводите­ли вынуждены будут повышать производительность труда, используя последние достижения техники и науки, опыт передо­вых предприятий. Как только выравнивается уровень производи­тельности труда, на более высокой ступени его развития неиз­бежно понижается общественная стоимость. Вновь возникает настоятельная необходимость нового повышения производитель­ности труда, для того чтобы быть конкурентоспособным и прода­вать товары ниже общественной, но выше индивидуальной стоимости.

Такая трактовка соотношения спроса и предложения позво­ляет определить их действительную роль в механизме действия закона стоимости. Только на основе теории трудовой стоимости можно дать научное объяснение действиям закона спроса и пред­ложения. Попытка заменить теорию трудовой стоимости теорией спроса и предложения всегда терпит неминуемый крах.

Таким образом, сам рыночный механизм движения цен, осно- ваппый на действии закона стоимости, через изменение спроса и предложения способствует развитию частного товарного произ­водства.

Теория издержек производства. Известно, что уровень цен на те или другие товары устанавливается в зависимости от издер­жек производства. Если цены на автомобили в сотни раз превы­шают цены на велосипеды, то это как раз и объясняется прежде всего издержками их производства. На этих очевидных фак­тах, пе вызывающих никаких сомнений, строится так называе­мая теория издержек производства, якобы долженствующая объяснить уровень цен и тем заменить теорию трудовой стоимо­сти. Ее проповедовали в Англии в XIX в. Торренс и Сениор.

Несостоятельность этой теории прежде всего состоит в том,

что она вращается в порочном кругу: пытается объяснить цены ценами. И в самом деле, чем объяснить цену произведенного товара? Ценой израсходованного сырья и материала, ценой по­требленного оборудования, ценой рабочей силы — выплаченной суммой заработной платы. Разумеется, такое объяснение цены не выходит из порочного круга.

Теория издержек производства не учитывает и того непре­ложного факта, что в цену капиталистически произведенного товара, кроме издержек производства, включается еще и прибыль. Таким образом, эта теория противоречит очевидным фактам.

Теория издержек производства, как и любая вульгарная тео­рия, исходит из внешней видимости. Она не стремится проник­нуть в сущность вещей. Все дело заключается в том, что издерж­ки производства не только не образуют стоимости создаваемого товара, они не имеют никакого отношения к ее созданию. Так, если взять хлопчатобумажную промышленность, потребляющую хлопок, то его стоимость отнюдь не создается в хлопчатобумаж­ной промышленности. Она образуется на хлопковых полях, при выращивании хлопка. То же самое следует сказать о хлопкоочи­стительных машинах, ткацких станках и другом оборудовании, применяемом на прядильных и ткацких предприятиях. Они со­здаются и их стоимость образуется в соответствующих отраслях материального производства. Деньги, израсходованные на при­обретение этих средств производства, образующие издержки про­изводства, столь же мало имеют отношения к созданию стои­мости, как и выплаченная рабочим заработная плата. Ни то, ни другое не воспроизводит никакой стоимости. Прядильщик, пере­рабатывающий хлопок, не создает его стоимости, а лишь своим конкретным, полезным, целесообразным трудом, производя пря­жу, переносит стоимость хлопка на готовый продукт. И не более. Что же касается заработной платы прядильщиков, которая вхо­дит в издержки производства, то и она не имеет никакого отно­шения к процессу образования стоимости пряжи. Выплаченная и полученная прядильщиком заработная плата является лишь единственным источником существования его и его семьи. К со­зданию стоимости имеет отношение только живой труд — един­ственный источник образования стоимости.

Вместо того чтобы раскрывать внутренне скрытые связи и отношения капиталистического производства, представители теории издержек производства в целях явной апологетики склон­ны даже прибыль включать в издержки производства. Так, Се- ниор, представляя фигуру капиталиста в самом розовом свете, не в виде транжиры и расточителя материальных ценностей, а в виде рачительного хозяина, воздерживающегося от непроиз­водительного потребления хлопка, прядильных машин и ткацких станков, приходил к тому глубокомысленному выводу, что при­быль есть разновидность издержек производства, обусловленная воздержанием капиталистов.

Теория предельной полезности. С распространением марксиз­ма буржуазные экономисты не могли уже довольствоваться на­званными выше теориями стоимости, полностью разоблаченными Марксом. В 70-х годах XIX в. вульгарная буржуазная полити­ческая экономия «обогатилась» новой теорией стоимости — тео­рией предельной полезности, якобы призванной низвергнуть марксистскую теорию трудовой стоимости. Наиболее крупными ее представителями были австрийские экономисты Менгер (1840—1921) и Бём-Баверк (1851—1914). Последний предпри­нял глобальное наступление на Маркса и даже попытался уста­новить противоречие между I и III томами «Капитала».

Теория предельной полезности, как и всякая вульгарная тео­рия, исходит из внешней видимости явлений, облекая свои суж­дения в наукообразные формы.

Известно, что товар имеет два фактора: стоимость и потре­бительную стоимость. Столь же хорошо известно, что стоимость не существует без потребительной стоимости. Это последнее об­стоятельство, если его истолковать, исходя из первого поверхно­стного представления, и абсолютизировать, то легко прийти к тому выводу, который и составляет основу основ теории пре­дельной полезности. Полезность вещей, входящих в личное или производительное потребление, их способность удовлетворять человеческие потребности, не может отрицаться и недооценивать­ся в общественной жизни. Если что и производится в обществе, то производится в конечном счете ради потребителя. Потреби­тельная стоимость является не только материальным носителем стоимости. Если она образует экономическую форму, то включа­ется в объект исследования политической экономии. Но было бы большой и непростительной ошибкой на этом основании стои­мость товара объяснять его полезностью, его потребительной стоимостью.

Теория предельной полезности, как и любая вульгарная тео­рия, не вырастает на пустом месте. Она исходит из реальных фактов. Односторонне и однобоко интерпретируя их, она неиз­бежно приходит к выводам, противоречащим истинной природе экономических отношений буржуазного общества, но зато отве­чающим требованиям класса буржуазии, поскольку якобы такая концепция подрывает основы теории трудовой стоимости.

Для критического анализа теории предельной полезности луч­ше всего воспользоваться примерами, которыми обосновывает свои взгляды Бём-Баверк. Их примитивность и оторванность от сложной системы экономических отношений как нельзя лучше иллюстрирует ненаучный, вульгарный характер этой концепции. Пусть поселенец, избушка которого, говорит Бём-Баверк, стоит одиноко в первобытном лесу, нуждается в пяти мешках хлеба. Первый мешок — для того, чтобы продержаться до следующего урожая, второй — для улучшения пищи сверх минимума, третий—

для кормления домашней птицы, четвертый — для изготовления хлебной водки и пятый — для кормления попугая, болтовню которого поселенец любит слушать. Стоимость одного мешка хле­ба будет определяться его предельной пользой. Если поселенец располагает пятью мешками, то в этом случае предельная польза каждого из них будет определяться предельной пользой пятого мешка — кормлением попугая. Если же в запасе поселенца че­тыре мешка, предельная польза каждого мешка будет опреде­ляться изготовлением водки. В том и другом случае предельная польза хлеба не так уж высока, поскольку поселенец может спо­койно существовать не только без болтовни попугая, по и без водки. Другое дело — кормление домашней птицы. В этом случае предельная полезность будет определяться третьим мешком. Еще. более повысится она предельной полезностью второго мешка и достигнет максимума, когда поселенец останется при последнем мешке, поскольку лишь он гарантирует жизнь поселенцу до сле­дующего урожая. Следовательно, теория предельной полезности покоится на установлении предельной пользы продукта и тем закрепляет за собой свое наименование.

Из жизненного опыта хорошо известно, что один продукт можно заменить другим. Скажем, хлеб — картофелем. Это об­стоятельство учитывает Бём-Баверк. И чтобы учесть такого ро­да обстоятельства, он вводит новый термин — субституционная стоимость (субститут — заменитель; лат. substitutus — подстав­ленный). Допустим, говорит он, человек лишился очень важ­ного предмета, например пальто. Какова его предельная поль­за? Оказывается, она определяется не предельной пользой паль­то, а предельной пользой тех продуктов, которых он вынужден будет лишиться с тем, чтобы приобрести новое пальто. Быть может, для приобретения нового пальто, если бы таковое случилось с нашим поселенцем, достаточно двух мешков хлеба, субституционная стоимость пальто определяется полезностью водки. Но если такое случится со студентом, живущим на сти­пендию, субституционная стоимость пальто по своим размерам не имела бы границ. Таким образом, по Бём-Баверку, стоимость вещи определяется не предельной пользой данной вещи, а суб- ституционной предельной пользой. Но вещи настолько многооб­разны, а их употребление настолько различно, что при одном со­четании они обладают большой полезностью, при другом совер­шенно утрачивают ее. В действительности человек имеет дело не с разрозненными вещами и предметами, а с целой совокупностью их, как бы дополняющей друг друга. Оттеняя эту особенность потребления, Бём-Баверк вводит новый термин—«стоимость комп­лементарных благ» (лат. complimentum — пополнение; не следует смешивать со словом compliment — φp., лестное выражение, похвала). Комплементарными благами Бём-Баверк называет ма­териальные блага, дополняющие друг друга, т. е. блага, каждое из которых, взятое в отдельности, или совсем не имеет стоимости,

или имеет стоимость меньшую, чем та, которую оно приобретает в совокупности с другими вещами. Например, бумага, чернила и ручка, иголка и нитка, пара сапог, пара перчаток и т. д. и т. п.

Все приведенные примеры и суждения, несмотря на их при­митивность, не лишены реального смысла. И в самом деле, раз­ве некомплектность оборудования не понижает производственный эффект? Разве оптимальные размеры применяемых средств про­изводства не повышают их производственную эффективность? Поэтому не считаться с природой потребительных благ, их по­лезным эффектом, конечно, нельзя. Но было бы непростительной ошибкой из потребительной стоимости товара определять его стоимость.

В чем состоят гносеологические и классовые корни теории предельной полезности? В одностороннем и однобоком анализе потребительной стоимости, в абсолютизации ее правильных чер­точек, в преувеличении ее роли в изменении спроса и предложе­ния, в отрыве потребления от процесса производства, в преуве­личении и абсолютизации субъективных оценок. Отрыв потреб­ления от производства, предание забвению труда, применяемого в сфере материального производства, имеет глубокие классовые корни. С позиции класса капиталистов это вполне оправданно. Иной точки зрения не может придерживаться вульгарный эко­номист. Не умаляя роли и значения потребления как конечной цели производства, все же следует подчеркнуть, что продукт, прежде чем быть предметом потребления, должен быть произве­ден. Примат производства перед потреблением далее обнаружи­вается и в том, что производство определяет не только форму потребления, но и субъекта потребления с его запросами и даже субъективными оценками материальных потребительных благ.

Поэтому в забвении определяющей роли производства состоит первый и главный порок теории предельной полезности. Столь же порочным является не объективный, а субъективный подход к анализу всех экономических явлений. Даже анализ потреби­тельной стоимости по существу сводится к субъективным оцен­кам ее полезных свойств. Хорошо известно, что потребительная стоимость не висит в воздухе. Она прежде всего обусловлена фи­зическими и химическими" свойствами вещества природы. И лишь конкретпый труд придает этому веществу природы ту форму, в которой потребительная стоимость обладает своими полезными свойствами. Полезность вещи, лишенная производственного про­исхождения, есть пустая абстракция. Лишь с учетом затрачен­ного труда она приобретает экономическое значение. Даже на высшей фазе коммунистического общества, когда окончательно исчезнет стоимость с ее формами, полезность общественного продукта будет взвешиваться при планировании производства через затраты овеществленного и живого труда. В условиях же ка­питалистического производства, где решающее значение приобре­

тает не потребительная стоимость товара, а его стоимость, огра­ничение предмета исследования полезностью, без учета общест­венных затрат, выраженных в определенной величине стоимости, является полнейшей бессмыслицей, лишенной всякой полезно­сти. Не случайно Энгельс назвал теорию предельной полезно­сти «теорией беспредельной бесполезности».

Теория предельной полезности таит в себе внутреннее про­тиворечие. Она вращается в порочном кругу. С одной стороны, она пытается, исходя из предельной полезности продукта, опре­делить его стоимость или цену, а с другой — предельную полез­ность через цены. И в самом деле, почему бы излюбленному скромному поселенцу Бём-Баверка не иметь в распоряжении не пять, а 50 мешков хлеба, и тогда предельная полезность замк­нулась бы не на пятом, а на 50-м мешке хлеба. По-видимому, это зависит не столько от потребностей поселенца, сколько от его кошелька и уровня рыночных цен. Таким образом, предельная польза любого продукта не в меньшей мере зависит от цены, чем цена от предельной полезности.

Теория предельной полезности, как и любая вульгарная по­литическая экономия, носит метафизический характер. Она ис­ходит из вечности и нерушимости капиталистического способа производства. Собственно, иной классовой позиции она и не может придерживаться, оставаясь буржуазной политической экономией.

Теорию предельной полезности иногда называют австрийской. Это не лишено некоторых оснований, поскольку ее наиболее вид­ные предствители Бём-Баверк и Менгер — австрийские эконо­мисты. Однако капитал по своей природе космополитичен. Столь же космополитичны и его идеологи. Буржуазная вульгарная по­литическая экономия — это не национальное явление. Она легко приживается в любой стране, где господствует капиталистический способ производства. Видным представителем теории предельной полезности является английский экономист Кеннан. При обосно­вании и защите этой концепции он исходит из возрастающей ин­тенсивности потребления и редкости материальных благ. По его утверждению, чем интенсивнее потребность в тех или иных предметах и чем меньшее количество людей обладают ими вследствие их редкости, тем выше их предельная полезность, а следовательно, и их стоимость. Если под интенсивностью по­требления понимать неотложность, то потребность в хлебе яв­ляется абсолютно неотложной. Однако стоимость хлеба не столь уж высока. Другое дело, что хлеб при всей его дешевизне мно­гим недоступен, так как миллионы людей в современных усло­виях буквально голодают и даже умирают голодной смертью. Но это объясняется вовсе не редкостью хлеба, а чрезвычайно низ­ким уровнем их существования, порожденным характером обще­ственного производства, покоящимся на классовых антагонизмах. При всей редкости жемчуга, бриллиантов, платины, золота неот­

ложность, а стало быть, и интенсивность их потребления не столь уж высока. Однако стоимость 1 кг золота превышает стоимость 1 кг хлеба в сотни раз. Причина кроется вовсе не в редкости, а в затратах труда. Если бы добыча золота произво­дилась с легкостью производства глины, его стоимость упала бы ниже стоимости кирпича. Таким образом, предельная полезность концепции, защищаемой Кеннаном, не столь уж высока, чтобы сохранять за ней приоритет научности. Она столь же ошибочна и несостоятельна, как и теория Бём-Баверка.

Дальнейший жизненный путь вульгарных теорий стоимости и цены сложился на почве эклектизма, т. е. механического объе­динения различных концепций.

По этому пути пошел английский экономист А. Маршалл (1842—1924). Он исходил из спроса и предложения, полагая, что их соотношением определяется уровень цеп. При этом он раз­личает двоякого рода цены: «цены предложения» и «цены спро­са». Под цепами предложения он понимает цены, назначаемые продавцами, а под ценами спроса — цены, по которым покупа­тели согласны эти товары приобрести. Такие теоретические рас­суждения являются не чем иным, как непосредственным отра­жением тех сделок, которые постоянно разыгрываются между покупателями и продавцами товаров на любом рынке.

Через повышение «цены спроса» и понижение «цены пред­ложения» рыночные цены устанавливаются на таком уровне, при котором спрос и предложение уравновешиваются. Но именно тогда спрос и предложение ровным счетом ничего не объясняют. К тому же взаимообусловленность цены, с одной стороны, спро­са и предложения, с другой, не продвигает вперед теоретический анализ ни спроса, ни предложения, ни цены. Пытаясь выйти из порочного круга, Маршалл прибегает к помощи уже извест­ных нам концепций. Спрос он объясняет предельной полезностью, а предложение — издержками производства. Однако объединение ложных концепций еще никогда не приводило к правильным научным выводам. Скорее наоборот. Они становились еще более ошибочными и более туманными. Эклектизм и научное решение проблемы несовместимы. Вульгарная политическая экономия, ка­кой бы проблемы ни касалась, всегда исходила из внешней ви­димости явлений, не пыталась проникнуть в сущность капита­листических производственных отношений, либо ограничивалась описанием поверхностных явлений, либо, абсолютизируя их, со­здавала копцепции, далекие от закономерностей капитализма, но близкие интересам класса капиталистов. Лучшим тому под­тверждением являются рассмотренные выше теории спроса и предложения, издержек производства, предельной полезности и концепции, объединяющие их.

Современные буржуазные экономисты делают тот шаг вперед в борьбе с теорией трудовой стоимости, что сознательно и окон­чательно выбрасывают из своего лексикона термин «стоимость».

Они утверждают, что реально существует только цена. Цена без стоимости — это все равно, что дом без фундамента. Только тео­рия трудовой стоимости является единственной прочной основой теории цен и тогда, когда ценообразование покоилось на базе простого частного товарного производства, и тогда, когда оно становится капиталистическим. Только последовательное разви­тие теории трудовой стоимости позволяет раскрыть природу де­нег, сущность капитала, прибавочной стоимости и форм ее про­явления, цены производства, средней и монопольной прибыли, всех категорий марксистско-ленинской политической экономии. Теория трудовой стоимости поистине является тем прочным фундаментом, на котором возвышается научное здание полити­ческой экономии капитализма, созданное основоположниками марксизма. Вое последующее изложение тем курса полити­ческой экономии капитализма по своему существу будет являть­ся последовательным применением теории трудовой стоимости.

6.