§ 4. Экономическое реформирование и цивилизационная специфика российского общества

Определяя национальную экономику в качестве большой целостной органической системы, вряд ли можно оспорить положение, что сама эта экономика есть лишь одна из подсистем социума².

¹ Питт-Младший У. Доклад парламенту о финансах 17 февраля 1792 г. Цит. По Жорес Ж. Социалистическая история французской революции. М.: Прогресс, 1981. Т. IV. С.342-343.

² Имеется в виду национально-государственный масштаб.

не сможет устойчиво поддерживать свою целостность без наличия механизмов обратных связей, то есть без механизма саморегулирования. А это в свою очередь означает, что движение народного хозяйства подчинено действию этого механизма саморегулирования, в котором интегрируются «сигналы», поступающие от всех подсистем, составляющих целостность данного социума. Иначе говоря, реальное движение агентов экономической жизни общество определяется интегративным действием всей совокупности институтов, образующих целостность данного социума.

Закономерности движения общественного хозяйства испытывают сильнейшее влияние со стороны социокультурных, природных и т.п. факторов. Это обусловлено именно тем, что отличает одно общество, один народ от другого в процессе их исторического развития, порождает специфическую культуру, в том числе и культуру (традиции, обычаи и т.п.) экономической жизни. Именно поэтому в различных цивилизационных условиях взаимовлияние (взаимодействие) различных институциональных структур может происходить различным образом, отражая присущие каждой цивилизации ценностные ориентиры.

Соответственно рассматривать закономерности экономической жизни общества, абстрагируясь от этого факта, возможно лишь на первом этапе политико-экономического исследования.

Именно подобный подход к исследованию закономерностей экономической жизни составлял одну из характерных черт российской политико-экономической мысли не только теоретиков, но и практиков хозяйственной деятельности.

Еще Директор Департамента финансов, обер-прокурор Сената А.Н. Бутовский, ставший первым российским автором учебника политической экономии, написанном на русском языке, вышедшем в 1847 г., отмечал, что «законы экономические, в сущности везде одинаковые, проявляются различно и ведут к различным результатам» в соответствии с «временем, местом и народом». «Если применить теорию (политическую экономию —Д.С.)к объяснению различных сторон жизни Англии, то еще мало будет брошено света на те же вопросы относительно Франции или России, и еще менее относительно Египта или Китая. ...Деятельность народная, в каждом из этих государств, находится под влиянием обстоятельств совершенно несходных, климата, местоположения, государствен- ного устройства, обычаев и вообще образованности. Неудивительно, что и в ее проявлениях, при всей одинаковости побуждений и средств, есть большое несходство, особенно в направлении и результатах».

Делая вывод из указанной теоретической предпосылки известнейший российский предприниматель, банкир и благотворитель В.А. Кокорев (1817-1889 гг.), писал, что «пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами отечества и засорять насильственными пересадками их родную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу, без искреннего родства с которой никогда не будет согласования экономических мероприятий с потребностями народной жизни; пора твердо убедиться в том, что только это спасительное согласование есть верный путь к спокойному и правильному движению от силы к силе, тогда как путь розни и разлада с жизнью (т.е.

Можно выделить в этой связи позицию такого яркого государственного и общественного деятеля России, как СЮ. Витте, считавшего, что «до тех пор, покуда русская жизнь не выработает своей национальной экономии, основанной на индивидуальных особенностях русского грунта, до тех пор мы будем находиться в процессе шатания между различными модными учениями, увлекаясь поочередно то одним, то другим; до тех пор мы будем слышать из одних и тех же уст и читать на столбцах одних и тех же органов логически несовместимые экономические суждения и проекты; до тех пор, что создано вчера, будет считаться дурным завтра, и будем создавать сегодня то, что уничтожено вчера; и понятно, что до тех пор мы не будем жить правильною экономической жизнью, а будем идти на буксире заграничных веяний и всяких спекуляций насчет народного благосостояния». В этой же связи он критиковал «космополитизм» классической политической экономии, которая — по его мнению — напрямую связывая индивидуума и человечество, «упускает из виду, что между отдельным человеком и человечеством существует еще особая экономическая единица — нация. Эта единица представляет собою нечто органически целое, связанное верою, отдельностью территории, кровью, языком, литературою и народным творчеством, нравами и обычаями, государственными началами и учреждениями, инстинктом самосохранения, стремлением к независимости и прогрессу и проч. Единства эти не выдуманы людскою фантазией или капризом, а сложены исторически, самою природой и законами общежития». Опираясь на такую методологическую позицию СЮ. Витте, в частности, считал, что формы проявления того же закона спроса и предложения неизбежно видоизменяются «сообразно различным особенностям общественной организации» и потому политическая экономия лишь тогда «реалистична» (научна), когда она признает относительность «организации народного хозяйства, которая должна сообразовываться со временем, местом и всеми социальными условиями данного общества».^[43]

В.Н.

Продолжается эта линия и в работах современных российских исследователей. «Характер собственности, рыночные институты, мотивы поведения, отмечает Л.И. Абалкин, не могут при всей своей общности не различаться в англосаксонских и романских странах, в Юго-Восточной Азии и мусульманском мире, в Индии, Китае и России».

Современная институциональная теория также разделяет подобные подходы. Так, Г. Мюрдаль, считает методологически неоправданным абстрагирование от таких «неэкономических» факторов, как «взгляды, правовые и другие институты, обычаи, жизненный уровень и в широком смысле — культура».¹

Выступая на семинаре « Новые пути развития »(12-13 сентября 2002 г., Рио-де Жанейро, Бразилия), организованном Национальным Банком социального и экономического развития (BNDES) в связи с 50-летием банка профессор Гарвардского Университета Дани Родрик (Dani Rodrik) отмечал: «Наиболее новые примеры успешного экономического развития — это страны Китай, Индия, Вьетнам, которые приняли самостоятельные пути развития экономики. Ни одна из указанных стран не позволила поддаться соблазну увлечь себя путями развития, рекомендуемыми МВФ. В противоположность этому страны, которые развивались, следуя рекомендациям МВФ, находятся сейчас или прошли недавно состояние экономического кризиса, экономической нестабильности. К таким странам можно отнести Турцию, Россию, Бразилию, Мексику, Аргентину. Невозможно применять единую модель развития для частных случаев. Рецепты МВФ не могут приниматься без учета своеобразия каждой страны. В противном случае вместо разрешения кризиса можно получить его углубление. «Вашингтонское соглашение» не является наилучшим инструментом для осуществления развития бедных стран. Мир сейчас должен развиваться не слепо следуя согласованным рекомендациям — необходим экспериментаторский подход».

Другой вопрос, что в реальной экономической политике этот важнейший аспект зачастую игнорируется. «Для того, чтобы сделать правильные выводы, — отмечал руководитель боннского Института экономики М. Мигель, — необходимо учитывать и множество внеэкономических факторов и прежде всего человека: его опыт, страхи и надежды, его культурные и религиозные устои, его национальные и региональные особенности. В теории эта необходимость не оспаривается. Специалисты постоянно указывали на значение внеэкономических факторов. Однако на практике они остаются вне поля зрения. И это не случайно. Ведь внеэкономические факторы трудно выразить в цифрах и от того нелегко представить».

Тем не менее, именно учет этих «неэкономических» факторов при выборе мероприятий по противодействию мировому валютно-финансовому кризису 1998 г. по мнению премьер министра Малайзии М. Мохамада и позволил защитить национальные экономические интересы. В вы-

¹ Мюрдаль Г. Современные проблемы «Третьего мира» (Драма Азии. Исследование нищеты народов). Сокр. пер. с англ. М.: «Прогресс». 1972. С. 95.

19. Камаев. Учебн.

561

ступлении на Всемирном экономическом форуме (1999 г.) он отметил: «Когда я высказываю мнение, что у новых индустриальных стран Азии есть общие ценности, которые помогли им продвинуться на пути надежного экономического роста, это часто воспринимается как нахальство или даже как опасная новая форма азиатской культурной агрессии. Многие западники, похоже, считают, что лишь их ценности и этические принципы повсеместно принимаются — или должны приниматься — всеми цивилизованными мужчинами и женщинами мира... Почему многие европейцы понимают, что азиатская музыка может развиваться своим собственным путем, а не вслед за «Битлз», Азнавуром или Моцартом, но столь многие не воспринимают никакой азиатской формы управления государством, если она не скопирована с европейской?»

На необходимость преодоления подобного игнорирования указывает Д. Норт, отмечая, что «мы, живущие в современном западном мире, считаем, что жизнь и экономические процессы подчиняются писаным законам и правам собственности. Однако даже в самых развитых экономиках формальные правила составляют небольшую (хотя и очень важную) часть той совокупности ограничений, которые формируют стоящие перед нами ситуации выбора... Наше поведение в огромной степени определяется неписаными кодексами, нормами и условностями».

Косвенным признанием правомерности такой постановки является и тот факт, что в докладе Главного счетного управления США «Помощь зарубежным странам: международные усилия по оказанию содействия реформам в России принесли смешанные результаты» (ноябрь, 2000), подготовленном для Комитета по банкам и финансам Палаты представителей Конгресса США, делается вывод, что западная помощь будет эффективна, если она будет концентрироваться на направлениях, отражающих опыт и приоритеты самой России даже, если они отличаются от западных норм.

В силу целого ряда исторических причин, в западно-европейской цивилизации и, соответственно, в порожденной ею северо-американской экономическая сфера жизнедеятельности социума, порождаемые ею ценности стали превалирующими (определяющими) для всех остальных сторон его жизни. Кстати, видимо, подтверждением этого тезиса может служить то, что становление экономической науки, как особой отрасли научного знания, соответственно, представления о рыночном механизме саморегулирования, как самодостаточном, марксистское учение об определении всех сторон жизни общества способом организации его общественного воспроизводства связаны именно, с (западно-) европейской цивилизацией. Вместе с тем, даже в рамках этой цивилизации, более того внутри одного и того же государственно-организованного социума, входящего в эту цивилизацию, можно наблюдать существенные региональные различия в функционировании казалось бы единой экономической системы и соответственно различные экономические результаты этого функционирования: например Юг и Север Италии. Можно вспомнить об экономических проблемах интеграции бывшей ГДР в единую экономическую систему Германии, объясняемых не только разнотипностью этих систем, уровнями технологического и экономического развития, но и в значительной части социально-культурными, социально-психологическими факторами. Последние порождают то, что современный институционализм определяет как неформальные правила экономической жизни, являющиеся для ее агентов зачастую гораздо более важными, чем правила, формализованные в законодательстве и иных нормативных документах.

Тем не менее, как отмечает B.C. Степин, в России «реформы 90-х годов ориентировались на копирование западных моделей в экономике, политике и образе жизни. Они имели подражательный характер (игнорировались реальные исторические достижения страны и особенности национальных традиций) и исходили из экономико-центристского мышления, почти фаталистической веры в то, что рыночная экономика автоматически решит социокультурные и духовные проблемы».

Исторический опыт, как России, так и других государств, неоднократно демонстрировал: надежды на то, что «овладение» рычагами государственной власти позволит проводить любую политику независимо от отношения к ней общества, как минимум, глубоко антинаучны. Экономические преобразования, пусть и лежащие в русле объективно необходимых перемен, но проводимые, в том числе без учета, например, категории нравственности в ее специфическом для данном обществе понимании, лишь усиливают неизбежные при внедрении всего нового реакции отторжения.

В частности, отмечаемая многими исследователями неадекватность реакции российских хозяйствующих субъектов и населения в целом на те или иные рыночные сигналы, видимо порождена не только квазирыночным характером сложившейся экономической системы, но и тем обстоятельством, что политико-экономическая природа российского общества, «не вписывается» в стандарты теорий, построенных на опыте функционирования систем, имеющих иную цивилизационную основу и потому подчиняющихся иным политико-экономическим закономерностям .

Можно в этой связи вспомнить известное, наверное, с петровских времен российское отношение к важнейшей категории рыночной системы — сбережению, произносимое с абсолютной уверенностью в своем — российском — превосходстве: «Да, что мы — немцы — беречь каждую копейку?» (при этом «немцы» были собирательным названием именно западноевропейцев).^[44] Не случайно в России в ответ на призывы освоить немецкий, шведский, китайский и т.д. опыт экономического строительства прижилось возражение: «Где мы возьмем столько немцев, шведов, китайцев и т.д.?».

В свою очередь это означает методологическую неоправданность «прямого» использования экономических теорий, описывающих закономерности функционирования экономических систем, имеющих иное цивилизационное основание.

«Тот факт, — отмечает В. А. Ядов, — что анализ социально-трансформационных процессов в разных регионах мира указывает на существенные цивилизационные различия, подтверждает убедительность аргументов в пользу своеобразия российских трансформаций и в историческом прошлом и в предстоящем будущем. ...Наиболее убедительный исторический аргумент в пользу национально-культурного своеобразия трансформаций демонстрируют Япония, тихоокеанские «тигры» и Китай. Япония сделала опорой своего экономического чуда традиционный корпоративизм. Китай осуществляет свои реформы при сохранении мощной «пирамидальной» основы общественного устройства... Мы разом отбросили и то и другое.., т.е. резко копировали западную модель цивилизации, основой которой выступало гражданское общество и самодостаточная личность. Именно этих предпосылок лишена Россия».

При этом, как представляется, не следует излишне идеализировать экономический менталитет и соответственно экономическое поведение россиян.

Если одни авторы подчеркивали их общинность, спонтанность (В. Ключевский), иррациональность, коммунитарность (Н. Бердяев), превалирование этических, религиозных начал (П. Флоренский), то можно найти и другие характеристики.

Так, Е. Н. Трубецкой, считал, что в народной сказке «мы... узнаем народную душу со всеми ее качествами и недостатками», анализируя русскую сказку, делает вывод, что в ней «человек... интенсивно воспринимает то действие сверху той чудесной силы, которая залетает из запредельной дали в низины здешнего, чтобы унести и поднять его оттуда в заоблачную высь. Но рядом с этим в русской сказке необыкновенно слабо выражено действие снизу. В ней сказывается настроение человека,

, который ждет всех благ от жизни свыше и при этом совершенно забывает о своей, личной ответственности. Это тот же недостаток, который сказывается и в русской религиозности, в привычке русского человека перелагать с себя всю ответственность на широкие плечи «Николы-угодни- ка». Превознесение дурака над богатырем, замена личного подвига на чудесную помощь, вообще слабость волевого героического элемента, таковы черты, которые болезненно поражают в русской сказке. Эта прелестная поэтическая греза, в которой русский человек ищет по преимуществу успокоения и отдохновения; сказка окрыляет его мечту, но в то же время усыпляет его энергию. Имеем ли мы здесь общую всем народам черту? По-видимому, нет. ...Мифология и сказка других народов знает случаи сопротивления человека чудесному, богоборчества или, наоборот, содействия человека сверхъестественной силе. В германской саге человек то борется со своими богами, то спасает их самих из трудного положения. Ничего подобного мы не находим в мифологии или сказке русской. Тот при встрече с чудесным человек как-то сразу опускает руки. Он... ждет неизреченного богатства жизни как дара свыше — от «щучьего веленья», от серого волка, от вещего коня, от мудрой жены или от Божьей благодати. ... Мечта эта оказалась сильною в жизни именно оттого, что у нее есть глубокий мистический корень в русской душе. »^[45]

Причины такого состояния российского менталитета могут, в частности, крыться в том природном изобилии, которым характеризуется Россия. В свое время Т. Манн писал об англичанах: «Но то огромное изобилие, которое мы имеем, делает нас народом не только порочным и невоздержанным, расточающим средства, которые у нас есть, но также непредусмотрительным и небрежным в отношении многих других богатств, которые мы постыдно теряем... И в то же самое время (из-за бесстыдной праздности) огромное число людей обманывает, ворует, грабит, блюдо- лизничает, нищенствует, чахнет и прежде временно погибает... мы покидаем наши обычные честные занятия и науки, предаваясь удовольствиям и... одуряя себя трубкой и бутылкой, уподобляемся животным, посасывая дым и выпивая за здоровье друг друга... В результате распространенная среди нас проказа нашего курения, пьянства, празднеств, мод и дурного времяпрепровождения в праздности и развлечениях... сделала нас изнеженными телом, слабыми в знаниях, бедными сокровищами, опустившимися в доблести, несчастливыми и презираемыми нашими врагами... наше богатство могло бы быть необычным для восхищения и страха всего христианского мира, если бы мы только прибавили искусство к природе, наш труд к нашим естественным средствам».

Вопреки бытующим рассуждениям об ориентированности россиян на сильное государство ряд исследователей считают, что для российского общества наоборот характерна низкая ценность государства, связанная «с мощным влиянием догосударственной вечевой культуры», ссылаясь на исторические источники, согласно которым «крестьяне в России издавна считали, что «никаких налогов никакого начальства не полагается. ...Не нужны им не суд, ни земство, ни школы, никакая культура, ничего «господское», «барское» ...Дайте им жить «по-своему» и не мешайте образовывать мужицкое земство», т.е. возвращение назад, «домой», к временам скифов и сарматов. К такому антигосударственному и антикультурному выводу приходит народ».

В противовес многочисленным авторам, трактующим привлекательный исторический образ российского предпринимателя, можно привести мнение И.Т. Посошкова считавшего, что «купечество у нас в России чиниться весьма неправо: друг друга обманывают и друг друга обижают, товары худые закрашивают добрыми и вместо добрых продают худые, а цену берут нечестную, и между собою союза немалого не имеют, друг друга едят и так погибают, а в зарубежных торгах компанства между собою не имеют». Он же отмечал, что «разбойников у нас в России, паче иных государств, множество».

Нельзя забывать о воздействии на национальный менталитет таких фактов, как предпринятую в начале XX в. и продолжавшуюся на протяжении жизни трех поколений попытку физически разорвать историческую преемственность в развитии нации, осуществляемого в период жизни нескольких поколений тотального огосударствления экономической, да и всей общественной и индивидуальной жизни, отсутствие вследствие этого сколь-нибудь развитых демократических традиций, породившие низкий уровень правовой культуры, подавления рыночного оборота, события конца прошлого — начала нынешнего веков, внесших свой «вклад» в маргинализацию российского общества.

Вместе с тем, если цивилизационная специфика общества определяет своеобразие экономического менталитета и поведения его человеческого капитала, то не меньшее влияние на хозяйственный механизм общества оказывают «физические» параметры, в которых осуществляется процесс общественного воспроизводства.

Для России это, в частности, означает не только необходимость учета своеобразия ее природных и географических условий, геополитического положения, но и высокого уровня концентрации и специализации производства, вытекающего из них уровня монополизации, наличия естественных монополий на транспорте и энергетике, сохранения на обозримое будущее

высокой доли добывающих отраслей и т.д. Понятно, что механизмы перелива капитала, ценообразования, развития социальной сферы и т.п. не могут и не должны здесь воспроизводить схемы, создаваемые для регулирования общественного воспроизводства, находящегося в иных условиях. Так, представляется совершенно справедливым вывод А. Д. Некипелова, что при свободном действии «рыночного механизма, исходя из текущих сравнительных преимуществ, Россия практически обречена на сугубо топливно-сырьевую специализацию, на потерю оказавшихся невостребованными человеческого капитала и научно-технического потенциала».

Наконец, ни в коем случае нельзя забывать о своеобразии регионального устройства России, в рамках которого на территории одного государства сосуществуют зачастую принципиально различные природно-географические и геополитические условия хозяйствования, взаимодействуют различные национальные культуры и соответственно осуществляются региональные воспроизводственные процессы. В этой связи было бы принципиальной ошибкой попытаться навязать единообразные отношения и формы хозяйствования на всей территории страны.

Учет всех вышеуказанных обстоятельств является обязательным условием создания в России эффективной институциональной системы рыночного типа.

Примерный план лекции

1. Содержание категории «переходная экономика».

2. Характеристика современной экономической системы Российской Федерации.

3. Направления институциональных преобразований российской экономики.

4. Движущие силы формирования современной экономической системы России.

Вопросы для обсуждения на семинарском занятии

1. Можно ли характеризовать российскую экономику, как переходную?

2. В чем незавершенность рыночных преобразований российской экономики?

3. Каковы главные задачи и направления институционального реформирования российской экономики?

4. Каково содержание мероприятий по формированию эффективных механизмов российской экономики?

5. Функции государства и гражданского общества в создании эффективной экономической системы.

Литература

АбалкинЛ.И. Россия: поиск самоопределения. — M., 2002.

АхиезерАС. Россия: критика исторического опыта. (Социокультурная динамика России). Т. I. От прошлого к будущему. 2-е изд., перераб. и доп. - 1997. С. 752.

Витте СЮ. Национальная экономика и Фридрих Лист. — M., 1889.

Кирдина СТ. Институциональные матрицы и развитие России. Изд-е второе, перер. и доп. — Новосибирск, 2001.

Кокорев BA. Экономические провалы. По воспоминаниям с 1837 года. — М., 2002.

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / Пер. с англ. — М., 1997.

Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве. — M., 2001.

Россия: трансформирующееся общество. Под ред. Ядова В.А. — M., 2001.

Управление социально-экономическим развитием России: концепции, цели, механизмы/Рук. авт. колл.: Д. С. Львов, А. Г. Поршнев. — M., 2002.

Эволюционная экономика и «мейнстрим». — M., 2000.