Наука и идеология'

о

Йозеф Шумпетер

Йозеф Шумпетер (1883-1950) родился в Трише, Австрия. Он изучал экономику и право в Венском университете. Шумпетер преподавал в Австрии и Германии, а затем (начиная с 1930-х годов) в Гарварде.

Сто лет назад экономисты были в гораздо большей степени до

вольны своими результатами, чем сегодня. Но я полагаю (если удовлетворенность вообще может быть оправдана), что сегодня есть гораздо больше оснований для удовлетворенности, чем тогда или хотя бы четверть века тому назад. В отношении обращения со статистическими и историческими фактами это настолько очевидно, что мне излишне это доказывать. И если это можно утверждать в отношении обращения с фактами, то это справедливо и для всех прикладных направлений науки, поскольку их совершенствование зависит главным образом от выяснения и оценки фактов. Однако я склонен особо настаивать на утверждении о том, что наши возможности в сфере анализа расширялись, не отставая от накопления фактов. Появилась новая система статистических методов (в том числе в результате наших усилий), которая важ- ^[136]

на для нас в той же мере, в которой она важна и для других наук, таких как биология или экспериментальная психология, исследующих явления с точки зрения плотности распределений. Под влиянием развития этих методов, совместно с ним и независимо от него, значительно обогатился наш собственный набор аналитических инструментов: экономическая теория в инструментальном смысле этого термина (то есть в том смысле, в котором она не включает в себя ни доктрину о конечных целях политики, ни объяснительные гипотезы, но является лишь суммой наших методов обработки фактов) развилась примерно так, как предсказывали Маршалл и Парето.

То обстоятельство, что данная точка зрения не является общепризнанной и что экономисты (не говоря уже об общественности) считают нормой профессиональной этики уничижительные суждения о состоянии нашей науки, обусловлено рядом причин, о которых, хотя они прекрасно известны, стоит еще раз упомянуть: строительная площадка, на которой сносят старые строения и возводят новые,—не очень эстетичное зрелище; более того, самым печальным образом новые конструкции ныне дискредитируются преждевременными попытками их утилитарного применения; наконец, строительная площадка расширяется настолько, что отдельный рабочий уже не может понять всего, что происходит за пределами его небольшого участка. В самом деле, теперь трудно в систематической форме, как это могли с большим или меньшим успехом сделать Смит, Милль, Маршалл и их современники, составить всеобъемлющий трактат, который мог бы продемонстрировать определенное единство и получить почти всеобщее одобрение. Таким образом, хотя рабочие на каждом участке вовсе не разочарованы своими результатами, они склонны не одобрять способы, которыми решают задачи на других участках, или даже ставить под сомнение саму потребность в решении этих задач. Это вполне естественно. Для построения системы человеческих знаний необходимо много разных видов сознания, и эти виды сознания не могут до конца понять друг друга. Наука есть совокупность технических методов, и по мере своего развития она все дальше выходит за рамки понимания не только широкой публики, но и самих исследователей (за исключением специалистов в данной конкретной области). В большей или меньшей степени так обстоит дело во всех областях науки. Вместе с тем в физике большее единообразие в образовании и дисциплина научного поиска могут создавать из хаоса некий порядок. Однако, как мы знаем, у нас есть другой источник заблуждений и препятствие для продвижения вперед: большинство из нас, не удовлетворяясь своей научной задачей, следует зову общественного долга и стремлению служить своей стране и поколению, тем самым привнося в свои исследования личные системы ценностей и политические взгляды —все свои этические воззрения, вплоть до религиозных устремлений.

Я не собираюсь возвращаться к старой дискуссии о ценностных суждениях или о защите интересов групп. Напротив, мне важно подчеркнуть, что научная деятельность сама по себе не требует отказа от ценностных суждений или игнорирования стремления к защите каких-либо интересов. Одно дело — исследовать факты или разрабатывать инструменты такого исследования, совсем другое дело (с точки зрения логики) — оценивать их с каких-либо этических или культурных позиций, и эти два аспекта не обязательно противоречат друг другу. Аналогично защитник каких-либо интересов вполне может вести честные аналитические исследования, и сам по себе мотив приведения аргументов в пользу отстаиваемых им интересов не является доводом в пользу или против такого аналитического исследования. Или скажем более откровенно: защита интересов не подразумевает лжи. Действительно, неправомерно «притягивать» факты или выводы, полученные на основе фактов, для отстаивания каких-либо идеалов или интересов. Но такое неправомерное поведение не обязательно присутствует, когда исследователь приводит аргументацию на основе «ценностных предпосылок» или отстаивает какие-либо интересы как таковые^[137]. Есть много примеров, когда экономисты выдвигали утверждения, к следствиям которых у них не было никакой симпатии. Упомяну один из них: установление логической последовательности условий (уравнений), описывающих социалистическую экономику, большинству людей может показаться эквивалентным отстаиванию преимуществ социализма, но эта система уравнений была создана Энрико Бароне, человеком, который, кем бы он ни был в остальных отношениях, уж точно не симпатизировал социалистическим идеалам или группам.

Но в наших умах существуют предубеждения в отношении экономического процесса, которые гораздо опаснее для кумулятивного роста наших знаний и научного характера наших аналитических начинаний, поскольку они представляются неконтролируемыми в том смысле, в котором вполне контролируемы ценностные суждения и предвзятое освещение вопросов.

II

Слово idSologie широко применялось во Франции в конце XVIII и в первом десятилетии XIX столетия и обозначало во многом то же, что и шотландский термин «этика» («моральная философия») того же и более раннего периода, или то же, что и наш термин «общественная наука» в наиболее широком смысле, включающем психологию. Наполеон придал ему уничижительное значение своими насмешками над idiologues (идеологами) — мечтателями-док- тринерами, совершенно не понимающими политических реалий. Впоследствии этот термин употреблялся в том же значении, в котором он часто используется сегодня для обозначения систем идей, то есть в том, в котором мы утрачиваем различение между идеологиями и ценностными суждениями. Мы не будем употреблять этот термин в этих или каких-либо других значениях, за исключением одного, которое проще всего ввести ссылкой на «исторический материализм» Маркса и Энгельса. В соответствии с этой доктриной история детерминируется автономной эволюцией структуры производства: социальная и политическая организация, религии, нравы, искусства и науки являются всего лишь «идеологическими надстройками», порождаемыми экономическим процессом.

Нам не нужно (и мы не можем) углубляться в достоинства и недостатки этой концепции как таковой^[138]; нам важен лишь один из ее элементов. Этот элемент, пройдя различные трансформации, развился в социологию науки того типа, который ассоциируется с именами Макса Шелера и Карла Мангейма. Примерно до середины XIX века эволюция «науки» рассматривалась как чисто интеллектуальный процесс —как последовательность исследований эмпирически данной вселенной или, иными словами, как процесс филиации открытий или аналитических идей, развивающийся по своему собственному закону, хотя и оказывающий влияние на социальную историю и подвергающийся многообразному обратному влиянию с ее стороны. Маркс первым преобразовал это отношение взаимозависимости между «наукой» и другими областями социальной истории в отношение зависимости первой от объективных данных о социальной структуре и в особенности от социального положения исследователей, определяющих их взгляд на реальность, то есть что и как они в ней видят. Данный вид релятивизма (который, конечно, нельзя смешивать с другими видами релятивизма)^[139], если довести его до логического завершения, порождает новую философию науки и новое определение научной истины. Даже в математике и логике и в еще большей степени в физике выбор исследователем проблем и подходов к ним, а значит, и образ научной мысли соответствующей эпохи становятся социально обусловленными — именно это мы имеем в виду, когда говорим о научной идеологии, а не о все более совершенном восприятии объективных научных истин.

Однако немногие будут отрицать, что в случае логики, математики и физики влияние идеологических предубеждений не идет дальше выбора проблем и подходов, то есть социологическая интерпретация не ставит под сомнение «объективную истинность» научных результатов. Эта «объективная истинность» может оспариваться (и в настоящее время оспаривается) на других основаниях, но не на том основании, что определенное утверждение является истинным только со ссылкой на социальное положение человека, сформулировавшего данное утверждение. В некоторой мере такую благоприятную ситуацию можно объяснить тем фактом, что логика, математика, физика и некоторые другие дисциплины имеют дело с опытом, который является в значительной степени инвариантным по отношению к социальному положению наблюдателя и практически полностью инвариантным по отношению к историческим переменам; и для капиталиста, и для пролетария падающий камень выглядит одинаково. Общественные науки не обладают таким преимуществом. Их результаты можно (или кажется, что можно) оспаривать не только на тех основаниях, на которых можно оспаривать выводы всех наук, но также еще на одном основании, согласно которому эти результаты выражают не более чем классовую принадлежность автора, и без ссылки на эту принадлежность нет места для категорий «истинности» или «ложности», а стало быть, и для концепции «научного прогресса». В дальнейшем мы будем применять термин «идеология» или «идеологические предубеждения» только к такому (реальному или предполагаемому) положению вещей, и нашей проблемой является установление той меры, в которой идеологические предубеждения играют или играли роль в развитии того, что мы называем (возможно, ошибочно) научной экономической теорией.

В признании идеологического элемента возможны различные градации. Некоторые авторы, по сути, отрицают, что в экономической науке возможно накопление «корректно» наблюдаемых фактов и «истинных» утверждений. Но столь же незначительное меньшинство полностью отрицает влияние идеологических предубеждений. Большинство экономистов занимают позицию между этими крайностями: они в достаточной мере готовы к признанию наличия идеологических предубеждений, причем, подобно Марксу, они находят их только у других и никогда у себя; вместе с тем они не признают, что идеологические предубеждения являются неизбежным проклятием, разлагающим экономическую науку до самого основания. Именно эта срединная позиция и поднимает рассматриваемую нами проблему. Ведь идеологии не являются просто ложью; это правдивые утверждения о том, что человек, по его мнению, видит. Подобно тому как средневековый рыцарь видел себя таким, каким хотел видеть, или как видит себя современный бюрократ и подобно тому, как они оба не могут понять доводов, которые могут быть приведены против мнения каждого из них о себе как о защитнике слабых и невинных или гаранте общественного блага, каждая социальная группа разрабатывает защитную идеологию, которая является в высшей степени искренней. Ex hypothesi мы не осознаем своих рационализаций. В таком случае как можно распознать их и защититься от их искажающего влияния?

Но прежде чем продолжить, я повторю: речь идет о науке, технические приемы которой приводят к результатам, образующим совместно с ценностными суждениями или предпочтениями определенные рекомендации, как отдельные, так и объединенные в системы, в том числе системы меркантилизма, либерализма и т.д. Я рассуждаю не о самих этих ценностных суждениях или рекомендациях. Я полностью согласен с теми, кто утверждает, что суждения о высших ценностях (например, об общественном благе) выходят за рамки сферы исследований ученого и могут быть лишь объектом исторического исследования, поскольку являются идеологией по самой своей природе, и что концепция научного прогресса может применяться к ним лишь в той мере, в которой могут быть усовершенствованы средства их представления. Я разделяю мнение, согласно которому бессмысленно говорить, что мир идей буржуазного либерализма «превосходит» в каком- либо значимом смысле мир идей Средневековья или мир идей социализма превосходит мир идей буржуазного либерализма. Вообще говоря, я также полагаю, что нет иных оснований, кроме личных предпочтений, утверждать, что в нашей современной политике больше мудрости или знаний, чем было в политике Тюдоров или Стюартов или, если уж на то пошло, Карла Великого.

III

Как только мы признаем возможность наличия идеологических предубеждений, становится легко их обнаружить. Все, что надо сделать, —это внимательно рассмотреть научную процедуру. Она начинается с восприятия взаимосвязанных явлений, которые мы намерены анализировать, и заканчивается (на сегодняшний день) созданием научной модели, в которой эти явления концептуализированы, а соотношения между ними точно сформулированы либо как допущения, либо как утверждения (теоремы). Возможно, такое примитивное описание не удовлетворит специалиста по логике, но для поисков идеологических предубеждений нам его достаточно. Следует обратить внимание на два момента.

Во-первых, восприятие набора взаимосвязанных явлений является донаучным действием. Оно должно быть выполнено, чтобы наше сознание получило предмет для научной работы (выявление объекта исследований), но само по себе оно не является научным. При этом, будучи донаучным, это действие не является доанали- тическим. Оно не заключается в простом восприятии фактов одним или несколькими нашими органами чувств. Эти факты должны быть распознаны как обладающие определенным значением или значимостью, оправдывающей наш интерес к ним, и они должны быть распознаны как взаимосвязанные (чтобы мы могли отделить их от других), а это подразумевает определенную аналитическую работу нашего воображения или здравого смысла. Такую смесь восприятия и донаучного анализа мы будем называть видением или интуицией исследователя. Конечно, на практике мы редко начинаем с нуля, так что донаучный акт видения не вполне является нашим собственным. Мы начинаем с исследований наших предшественников или современников или же с идей, витающих в общественном сознании. В этом случае наше видение содержит по меньшей мере некоторые результаты предшествующего научного анализа. Впрочем, этот запас знаний остается для нас данностью и существует до того, как мы начинаем самостоятельное научное исследование.

Во-вторых, если я отождествляю с «построением моделей» научный анализ материала, предоставляемого видением, я должен сразу же добавить, что я намерен придать термину «модель» очень широкое толкование. Современная экономическая модель и ее аналоги в других науках, конечно, являются продуктом последних этапов развития науки. Тем не менее в них, по сути, нет ничего, что отсутствовало бы в самых ранних формах аналитической деятельности, о которых также можно сказать, что они явились результатом развития примитивных, фрагментарных и неэффективных моделей отдельных исследователей. Эта работа заключается в выделении определенных фактов из множества других, в точном определении этих фактов путем их классификации, в накоплении дополнительных фактов, чтобы не только дополнить, но и отчасти заменить первоначально отобранные факты в процессе формулирования и совершенствования представлений об обнаруженных взаимосвязях—короче говоря, в «фактологических» и «теоретических» исследованиях, продолжающих бесконечную последовательность взаимного обмена: осмысление фактов приводит к созданию новых аналитических инструментов (теорий), которые в свою очередь ведут к выявлению новых фактов. Это в равной мере справедливо и в случае, когда нас интересует исторический отчет, и в случае, когда нас интересует рациональное объяснение уравнения Шрёдингера, хотя в каждом конкретном случае задача выявления фактов или задача анализа может доминировать настолько, что вторая задача практически выходит из поля зрения. Преподаватели могут пытаться прояснить это обстоятельство своим ученикам, рассуждая об индукции и дедукции и даже противопоставляя эти два начала, создавая тем самым мнимые проблемы. Действительно существенным, как бы мы ни интерпретировали его, является «бесконечный взаимный обмен» между чистой концепцией и убедительными выводами, с одной стороны, и новыми фактами и осмыслением их вариативности, с другой стороны.

Теперь, когда мы совершили чудо и узнали о том, о чем мы не можем знать, а именно о существовании идеологических предубеждений у нас и у других людей, мы можем обнаружить их конечный источник. Этим источником является первоначальное видение явлений, которые мы намерены подвергнуть научному анализу. Ведь сам этот анализ находится под объективным контролем в том смысле, что всегда можно установить, является ли какое-либо конкретное утверждение (с учетом данного уровня развития науки) доказуемым, опровержимым или не является ни первым, ни вторым. Разумеется, такой контроль не исключает непреднамеренных ошибок или преднамеренных фальсификаций. Он не исключает заблуждений самого различного рода. Но он позволяет исключить данный конкретный вид заблуждения, которое мы называем идеологией, поскольку применяемый тест индифферентен к каким-либо идеологиям. В то же время первоначальное видение не находится под таким контролем. В нем элементы, которые подтверждаются тестами анализа, по определению неотличимы от элементов, которые не подтверждаются такими тестами, или (как мы также можем утверждать, если признаем, что идеологии могут содержать доказуемые истины вплоть до 100 %) первоначальное видение является идеологией по своей природе и может содержать любые заблуждения, относимые к социальному положению человека, к тому контексту, в котором он желает воспринимать себя, свой класс или группу и оппонентов своего класса или группы. Последнее утверждение следует расширить и на особенности его взглядов, связанные с его личными вкусами и обстоятельствами и не имеющие групповой коннотации: можно даже говорить об идеологии математического ума, равно как и об идеологии ума, испытывающего аллергию к математике.

Возможно, стоит переформулировать нашу проблему, прежде чем обсуждать примеры. Поскольку источником идеологии является наше донаучное и вненаучное видение экономического процесса и его существенных (с казуальной или телеологической точки зрения) элементов и поскольку это видение, как правило, подвергается последующему научному анализу, оно либо подтверждается, либо опровергается этим анализом, и в любом из этих случаев из него должна исчезать собственно идеология. Но в какой мере идеология все же не исчезает, как должна? Насколько ей удается выстоять перед натиском накапливающихся опровергающих фактов? И насколько она искажает саму нашу аналитическую процедуру, если в результате у нас все еще остаются знания, искаженные ею?

C самого начала ясно, что есть огромное пространство, на котором опасность идеологических искажений так же мала, как и в физике. Временной ряд валовых инвестиций в промышленность может быть хорошим или плохим, но возможность выяснить, каким он является —первым или вторым,—как правило, открыта для каждого. Вальрасовская система в ее нынешнем виде может допускать или не допускать наличие уникального набора решений, но выяснение этого является вопросом строгого доказательства, которое может быть повторено любым квалифицированным специалистом. Вопросы, подобные этим, могут быть не самыми интересными или насущными с практической точки зрения, но они образуют основную научную часть нашей работы. И они по своей логике, хотя и не всегда по своей сути, являются нейтральными в отношении идеологии. Кроме того, сфера этих вопросов расширяется по мере совершенствования нашего понимания аналитических исследований. Были времена, когда экономисты думали, что они получают или теряют очки в пользу труда, отстаивая трудовую теорию ценности и борясь против теории ценности, основанной на концепции предельной полезности. Можно показать, что в той мере, в которой это касается идеологических вопросов, это столь же мало меняет дело, как и замена последней методом кривых безразличия или замена кривых безразличия простым постулатом последовательности (Самуэльсон). Осмелюсь заметить, что до сих пор некоторые находят в анализе предельной производительности нечто несовместимое с их видением. При этом можно показать, что формальный аппарат последнего совместим с любым видением экономической реальности, существовавшим когда-либо^[140].

IV

Теперь поищем идеологические элементы в трех наиболее влиятельных системах экономической мысли, а именно в учениях Адама Смита, Маркса и Кейнса.

В случае Адама Смита интересным является скорее не отсутствие, а безвредность идеологических предубеждений. Я не имею в виду обусловленную его эпохой и страной «житейскую мудрость» в отношении laissez-faire, свободной торговли, колоний и т. п., поскольку (повторю еще раз) политические предпочтения и рекомендации человека как таковые полностью выходят за рамки моих комментариев или, скорее, они входят в них настолько, насколько это обусловлено фактологическим и теоретическим анализом, представленным в поддержку этих предпочтений и рекомендаций. Я имею в виду только его собственно аналитическое исследование — только индикативы, но не императивы. C учетом вышеизложенного первый вопрос, возникающий перед нами: какой вид идеологии мы припишем Адаму Смиту? Следуя марксистскому принципу, мы должны рассмотреть его социальное положение, то есть его личную и унаследованную классовую принадлежность, а также классовую коннотацию влияний, которые могли сформировать или способствовать формированию его взглядов (того, что мы назвали видением). Он был homo academicus, ставшим государственным служащим. Люди его круга относились более или менее к одному типу: его семья, не бедная, но и не богатая, поддерживала определенный стандарт образованности и была связана с хорошо известной в тогдашней Шотландии группой. Самое главное —она не принадлежала к классу предпринимателей. Его общие социальные и экономические взгляды в совершенстве отражали эти обстоятельства. Он рассматривал экономический процесс своего времени холодным критическим взглядом и инстинктивно искал скорее механические, чем личностные объяснительные факторы, такие как разделение труда. Его позиция в отношении собственности на землю и в отношении класса капиталистов была позицией внешнего наблюдателя, и он вполне ясно давал понять, что считает землевладельца («ленивого» землевладельца, который пожинает там, где не сеял) излишним, а капиталиста (который нанимает «трудолюбивых людей» и предоставляет им средства к существованию, сырье и инструменты) необходимым злом. Необходимость последнего коренится в добродетели бережливости, превознесение которой, очевидно, исходило из глубины шотландской души Смита. В остальном его симпатии полностью были на стороне рабочего, который «всех одевает, а сам ходит в лохмотьях». Добавьте к этому отвращение, которое он (как и все люди его круга) испытывал к неэффективности английской бюрократии и коррумпированности политиков, и вы получите практически полное представление о его идеологическом видении. Хотя я не могу подробно останавливаться на том, в какой мере это объясняет выведенную им картину, я должен подчеркнуть, что другой компонент его видения — философи я естественного права, которую он воспринял в годы своего становления, продукт ума людей аналогичного социального положения — повлиял на идеологические предпосылки его произведений аналогичным образом: естественная свобода действий, естественное право рабочего на весь продукт промышленного производства, индивидуалистический рационализм и т.д.— все это было преподано ему до формирования его критических способностей, да и едва ли было нужно преподавать ему это, ведь это «естественным образом» витало в воздухе, которым он дышал. Однако (и это действительно интересный момент) вся эта идеология, как бы сильно она ни подчеркивалась, в реальности не нанесла сколько-нибудь значительного вреда его научным достижениям. Если не рассматривать его экономическую социологию^[141], мы получаем от него основательное фактологическое и аналитическое учение, которое, без сомнения, несет на себе отпечаток времени, но не вызывает возражений в отношении идеологических предубеждений. В нем присутствует некое полуфилософское обрамление идеологического характера, но оно может быть устранено без ущерба для научных аргументов Смита. Анализ, приводимый в поддержку его квалифицированных выводов о свободной торговле, не основывается (как это было у некоторых тогдашних философов, таких как Морелли) на утверждении, что человек по своей природе волен покупать или продавать там, где ему угодно. Утверждение о том, что (весь) продукт является естественным вознаграждением труда, присутствует, но не используется в анализе — идеология повсюду воплощается в фразеологии и в остальном отступает перед научным исследованием. По меньшей мере отчасти это было заслугой Смита как человека: он был в высшей степени ответственным исследователем; его трезвая и, пожалуй, несколько сухая рассудительность заставляла его уважать факты и логику. Отчасти это было удачным стечением обстоятельств: мы немного потеряем, отказавшись от его анализа как от психологии (в качестве каковой он преподносился), если мы примем его как логическую схему экономического поведения —при более близком знакомстве homo economicus (в той мере, в которой Адаму Смиту, автору «Теории нравственных чувств», вообще можно приписывать это понятие) оказывается весьма безобидной фикцией.

Маркс был экономистом, открывшим для нас идеологию и понимавшим ее природу. За пятьдесят лет до Фрейда это было достижением высшего порядка. Но, что удивительно, он совершенно не замечал опасности идеологии применительно к себе самому. Только другие люди — буржуазные экономисты и утопические социалисты—были жертвами идеологии. В то же время идеологический характер его предпосылок и идеологические предубеждения в его аргументации очевидны. Даже некоторые его последователи (например, Меринг) признавали это. Его идеологию нетрудно описать. Он был буржуазным радикалом, вырвавшимся за пределы буржуазного радикализма. Он был сформирован немецкой философией и не ощущал себя профессиональным экономистом до конца 1840-х годов. Но к тому времени, то есть до начала его серьезных аналитических исследований, его видение капиталистического процесса уже сформировалось, и научные исследования Маркса призваны были обосновывать, а не корректировать его. Маркс был не оригинален в своем видении. Оно распространилось в радикальных кругах Парижа, его происхождение можно проследить от ряда авторов XVIII века, таких как Ленге^[142]. История воспринимается в нем как борьба между классами, определяемыми как имущие и неимущие: первые эксплуатируют вторых, при этом постоянно возрастает богатство все меньшего количества имущих и постоянно усугубляются страдания и деградация неимущих, что неизбежно приводит к впечатляющему взрыву. Таким было видение, возникшее тогда в пылких умах, и ему предстояло быть обработанным, как обрабатывается сырье, научными инструментами того времени. Это видение подразумевает ряд положений, которые не выдерживают проверки аналитическими средствами. И фактически, по мере того как его аналитические исследования становились все более зрелыми, Маркс создал много примеров научного анализа, которые были не только нейтральными по отношению к этому видению, но и несколько не вполне с ним согласующимися —например, излагал нечто вроде теорий, объясняющих кризисы недостаточным потреблением и перепроизводством, которые он, по-видимому, принимал на первых порах и следы которых (для пытливых толкователей) сохранились во всех его произведениях. Другие результаты его анализа были получены путем сохранения первоначального (идеологического) утверждения в качестве «абсолютного» (то есть абстрактного) закона с признанием существования противодействующих сил, объясняющих не соответствующие ему явления в реальной жизни. Некоторые аспекты этого видения в конечном итоге нашли убежище в ругательной фразеологии, которая не затрагивает научные элементы аргументации. Например, независимо от того, верна она или ошибочна, его теория «прибавочной» стоимости, объясняющая последнюю эксплуатацией, была подлинным образцом теоретического анализа. Но все пламенные фразы об эксплуатации вполне могли бы быть приложены и к другим теориям, в том числе к теории Бем-Баверка: представьте его в образе Маркса; что могло бы быть проще для него, чем излить гнев на дьявольскую практику грабежа рабочего класса путем вычитания из его продукта дисконтирования во времени?

Но некоторые необоснованные элементы его первоначального видения (в частности, возрастающая нищета масс, которая должна в конечном итоге побудить к революции) в то же время были необходимыми для него* Они были слишком тесно связаны с сокровенным смыслом его идеи, слишком глубоко коренились в самом смысле его жизни, чтобы он мог от них отказаться. Кроме того, именно они привлекали последователей и порождали их горячую преданность. Именно они объясняют организующий эффект (создание партий) учения, которое без них было бы пресным и скучным. Таким образом, в данном случае мы наблюдаем победу идеологии над анализом: вот что бывает, когда идеологическая концепция становится социальным кредо и тем самым делает анализ бесплодным.

Видение Кейнса —источник всего, что с большей или меньшей степенью определенности идентифицируют как кейнсианство,— впервые было представлено в нескольких глубокомысленных абзацах во введении к работе «Экономические последствия Версальского мирного договора» (1920). Эти пассажи породили современный стагнационизм (стагнационистские настроения озвучивались многими экономистами и ранее, начиная с работы Britannia Languens (1680)) и указали его существенные особенности — особенности, свойственные зрелому и артериосклеротическому капиталистическому обществу, которое пытается сберегать больше, чем могут освоить его сокращающиеся возможности инвестирования. Это видение никогда не исчезало: мы замечаем его проблеск в «Трактате о денежной реформе» и других работах, но, поскольку внимание Кейнса в 1920-е годы было поглощено другими проблемами, идея не была реализована аналитически до значительно более позднего времени. Д. X. Робертсон в своей работе «Банковская политика и уровень цен» представил некоторые рассуждения, которые можно считать частичной реализацией идеи избыточных сбережений. Но у Кейнса эта идея оставалась побочной даже в его «Трактате о деньгах». Возможно, толчок, порожденный всемирным кризисом, окончательно устранил факторы, препятствовавшие ему в словесном выражении своей идеи. И определенно именно толчок, порожденный всемирным кризисом, создал аудиторию, готовую воспринять такую идею.

И снова именно идеология — видение приходящего в упадок капитализма, которое определяло (видело) причину упадка в одной из множества особенностей современного общества,—привлекала внимание и одерживала победу, а не аналитическая реализация в книге 1936 года, которая сама по себе, без защиты в виде широкого принятия идеологии, значительно сильнее пострадала бы от критики, направлявшейся в ее адрес почти с самого начала. И все же концептуальный аппарат был результатом работы не только яркого, но и зрелого ума маршаллианца, который был одним из трех людей, разделивших мантию мудреца. В течение 1920-х годов Кейнс был и ощущал себя маршаллианцем, и, хотя впоследствии он театрально отказывался от своей приверженности этой школе, он никогда не отклонялся от маршаллианской линии больше, чем это было необходимо для его аргументации. Он продолжал быть тем, кем он стал к 1914 году, — мастером построения теорий — и потому был способен дать своему видению вооружение, не позволявшее многим из его последователей замечать идеологический элемент как таковой. Разумеется, это способствует усвоению вклада Кейнса современным потоком аналитических исследований. В действительности в нем нет новых принципов для усвоения. Нетрудно увидеть, что идеология равновесия при неполной занятости и воздержания от расходов (такой термин лучше подходит для использования, чем термин «сбережения») воплощена в нескольких ограничительных допущениях, акцентирующих определенные (реальные или предполагаемые) факты. C ними каждый может поступить по своему усмотрению и затем продолжать свой собственный путь. Это сводит всю кейнсианскую полемику к уровню технической науки. В отсутствие институциональной поддержки «символ веры» утратил свою актуальность вместе с ситуацией, которая делала его убедительным. Даже самые стойкие Мак-Куллохи наших дней вынуждены занимать одну из тех позиций, о которых трудно сказать, содержат ли они отказ, переистолкование или непонимание первоначальной идеи.

V

Из наших примеров можно сделать вывод, что аналитически неконтролируемые идеи играют свою роль исключительно в сфере общих представлений об экономическом процессе как целом, образующих контекст, из которого проистекает аналитическая деятельность и в котором мы можем полностью изучить лишь отдельные сегменты. Конечно, в некоторой мере это так —в основном наша исследовательская работа имеет дело с частностями, которые оставляют меньше пространства для простого видения и более строго контролируются объективными тестами, —но не вполне. Возьмем, к примеру, теорию сбережения, которая возникает в более широком контексте в кейнсианской системе, но может рассматриваться и сама по себе с фактологической и теоретической точек зрения. Со времен Тюрго и Смита (а на самом деле еще раньше) до эпохи Кейнса постепенно сформировались все основные утверждения о природе и следствиях сбережений, так что, учитывая более богатое обеспечение фактами, доступное нам сегодня, должно оставаться мало возможностей для расхождений во мнениях. Пожалуй, нетрудно провести обобщающий (хотя, возможно, не очень увлекательный) анализ, который большинство профессиональных экономистов сможет принять как само собой разумеющееся. Но по данному предмету всегда велось хвалебное или ругательное проповедование, подкрепляемое терминологическими трюками, такими как смешение между сбережениями и воздержание от расходов, которое создало мнимый антагонизм между авторами, пишущими о данном предмете. Сильно акцентируемые различия в доктринах, для которых нет фактологического или аналитического основания, всегда указывают (хотя сами по себе не доказывают) на присутствие идеологических предубеждений с одной или обеих сторон. В данном случае различия происходят из двух различных позиций в отношении буржуазного уклада жизни.

Другой пример «локальной» идеологии данного рода — позиция многих (если не большинства) экономистов в отношении всего, что каким-либо образом связано с монополией (олигополией) и согласованным ценообразованием (сговором). Эта позиция не изменилась со времен Аристотеля и Молины, хотя она получила отчасти новое значение в условиях современной промышленности. Сегодня, как и тогда, большинство экономистов готово подписаться под утверждением Молины: monopolium est гп- Justum et гег publicae injunosum (монополия есть несправедливость и прямое нарушение прав). Но для моих рассуждений здесь важно не само это ценностное суждение (можно испытывать неприязнь к современному крупному бизнесу так же, как и ко многим другим особенностям современной цивилизации), а анализ, который приводит к нему, и идеологическое влияние, которое можно в этом анализе обнаружить. Любой, кто читал «Принципы» Маршалла, и в еще большей мере любой, кто читал также его работу «Промышленность и торговля», должен знать, что среди бесчисленных схем поведения, описываемых этими терминами, есть много таких, в отношении которых следует признать их полезность, а не вред для экономической эффективности и интересов потребителей. Более современный анализ позволяет еще более ясно показать, что никакое обобщенное или безоговорочное высказывание не может быть справедливым в отношении всех этих схем поведения и что простых фактов размера, наличия одного продавца, дискриминации и согласованного установления цен самих по себе недостаточно для утверждения о том, что результирующая эффективность в каком-либо смысле этого слова является худшей, чем та, которой можно было бы ожидать при чистой конкуренции в условиях, достижимых при чистой конкуренции. Иными словами, экономический анализ не дает оснований для огульного преследования монополий, такие основания следует искать в конкретных обстоятельствах каждого отдельного случая. Тем не менее многие экономисты поддерживают такое огульное преследование монополий, при этом интересно, что особенно выделяются среди них многие активные сторонники системы частного предпринимательства. Их идеология является идеологией капиталистической экономики, которая превосходно выполняла бы свои социальные функции с помощью волшебной палочки чистой конкуренции, если бы не монстр монополии или олигополии, бросающий тень на светлую в остальном картину. При этом никто даже не вспоминает об эффективности крупного бизнеса, о неизбежности его возникновения, о социальных издержках, связанных с разрушением существующих структур, о пустоте священного идеала чистой конкуренции и, по сути, не предлагает в ответ ничего, кроме искреннего негодования.

Даже в такой развернутой форме наши примеры, хотя они достаточно хорошо иллюстрируют сущность идеологии, недостаточны для получения представления о сфере ее влияния. Это влияние нигде не проявляется сильнее, чем в экономической истории, где следы идеологических предубеждений проступают столь явно именно потому, что они редко формулируются в развернутой форме и, следовательно, редко оспариваются: прекрасным примером является тема роли в экономическом развитии, которую следует отводить инициативам правительств, политики и политиков. Экономические историки как группа систематически переоценивали или недооценивали значение этой инициативы в манере, которая недвусмысленно указывает на донаучные убеждения. Даже статистические выводы утрачивают объективность, которая должна быть им присуща по логике вещей, при рассмотрении проблем, связанных с идеологией^[143]. Некоторые смежные с нашей наукой отрасли социологии, психологии, антропологии и биологии столь испорчены идеологическими предубеждениями, что, наблюдая положение вещей в них, экономист может порой даже получить успокоение от сравнения их со своей наукой. Если бы у нас было время, мы могли бы проследить одно и то же явление повсюду: идеологии кристаллизуются, становятся догмами, которые до определенного времени остаются непроницаемыми для обоснованного обсуждения; они находят защитников, которые всей душой готовы бороться за них.

Малоутешительно постулировать (как это делалось иногда) существование бесстрастных умов, обладающих иммунитетом от идеологических предубеждений и гипотетически способных преодолеть их. Такие умы действительно могут существовать; к тому же легко показать, что некоторые социальные группы в большей мере, чем другие, отдалены от сфер общественной жизни, в которых идеологии приобретают дополнительную жизненную силу в экономических или политических конфликтах. Однако, хотя они могут быть относительно свободными от идеологий практиков, они создают собственные, не менее искаженные идеологии. Более утешительно наблюдать, что никакая экономическая идеология не вечна, и с вероятностью, близкой к единице, мы в конечном итоге отбрасываем каждую из них. Это следует не только из того факта, что изменение общественных тенденций неизбежно приводит к отмиранию любой экономической идеологии, но и из соотношения идеологии с тем донаучным когнитивным актом, который мы назвали видением. Поскольку этот акт побуждает к поиску фактов и анализу, которые имеют тенденцию разрушать любые представления, не выдерживающие проверки ими, никакая экономическая идеология не может сохраняться бесконечно даже в статичном социальном мире. Со временем способы проверки совершенствуются и делают свое дело все быстрее и эффективнее. Но в результате все равно получается, что та или иная идеология всегда будет с нами, и я убежден, что так оно и будет.

Но это не беда. Уместно вспомнить о другом аспекте соотношения между идеологией и видением. Донаучный когнитивный акт, являющийся источником наших идеологий, служит также предварительным условием наших научных исследований. Никакое новшество в науке без него невозможно. Благодаря ему мы получаем новый материал для наших научных начинаний и то, что мы формулируем, защищаем, критикуем. Наш арсенал фактов и инструментов расширяется и обновляется в этом процессе. Так что, хотя идеологии замедляют наше продвижение вперед, без них мы бы вообще никуда не продвинулись.